То, что не успел подготовить отдел к учебному процессу, - как же тут?
   Аронов решил действовать самостоятельно. В одном из скитов он остался  на
неделю, сославшись на болезнь, и начал собирать  книги.  Часть  ему  удалось
взять, используя знакомство  Гудошникова  со  старообрядцами,  так  сказать,
мирным путем.  Его  принимали  как  товарища  одноногого  человека,  который
считался своим в скитах. Отдавали книги с неохотой, через силу, но  все-таки
отдавали. Но большую часть книг пришлось брать с боем.  Аронов  нашел  среди
кержаков сговорчивого мужика, через него пустил слух, что если  скитники  не
сдадут рукописи сами, то их будут изымать с милицией, поскольку книги теперь
переходят  государству.  Некоторые  старообрядцы  бросились   прятать   свои
сокровища, как было это во все времена, но были  и  такие,  что  принесли  и
сдали Аронову все до последней псалтыри.
   Вернувшись из дальних кержацких сел, Гудошников  ничего  понять  не  мог.
Аронов уехал, даже не предупредив его, а кержаки вдруг замкнулись, не желали
разговаривать, слушать не хотели.
   - Обманул ты нас, паря, - тянули. - Обманул, так обманул...
   После этой третьей экспедиции на Дальний Восток союз распался.
   И теперь, когда отдел, университет и областной музей начали  развертывать
программу поиска и сбора рукописного наследия, Аронов вспомнил  Гудошникова.
Вернее, о нем он никогда и не забывал, а на  память  пришли  его  высокие  и
чистые идеи, за  которые  Аронов  и  сам  дрался  три  года.  Никита  Евсеич
предлагал  создать  Всесоюзный  центр  или   комитет   по   спасению   малых
исторических памятников - ни больше ни меньше. После этого он  хотел,  чтобы
правительство  обратилось  к  народу  с  призывом  о  сдаче  всех  редких  и
рукописных книг, художественных полотен и  икон  государству.  Он  предлагал
направлять ученых и любителей  старины  в  самые  глухие  уголки  страны,  в
действующие монастыри, церкви и религиозные общины для обследования  книжных
собраний и пропагандистской работы. Предлагал  на  уровне  посольств  начать
переговоры  со  странами,  куда  в  разные  времена  были  вывезены  русские
рукописи, о возвращении их на родину, в Россию.
   Однако  главным  в  его  предложениях  было   то,   что   смущало   всех:
обязательным, считал он, должно стать изучение  в  школах  и  вузах  истории
русского языка и письменности (в союзных же республиках  необходимо  изучать
историю своего родного языка),  строить  народные  библиотеки  с  рукописным
фондом.  "Это  национальный  позор,  -  с  обычной  прямотой  писал   Никита
Страстный.  -  Наши  ученые  знают  латынь  и  древнегреческий,  современные
иностранные языки и эсперанто, наши школьники зубрят чужую речь,  но  никто,
кроме узких специалистов, и строчки не  может  прочитать  на  древнерусском.
Кириллица для русского человека стала  чем-то  вроде  китайских  иероглифов:
хоть кверху ногами букву переверни - все одно непонятно. Что  за  невежество
для нашего времени! Физику с математикой изучаем, от Евклида и Демокрита,  а
язык свой, на котором говорим, думаем, - лишь самый его кончик. Какое  слово
познал человек от рождения - с тем и умер. Что было до него - так во мраке и
остается. И тает, и сыплется словарное золото из худого мешка...
   Если вы вдруг ощутили в своем сознании неясную, но  открывающую  какую-то
истину мысль, если у вас "на уме  кружится"  гениальная  или  самая  простая
истина, а на свет так и не рождается, и если, наконец, вы просто не в  силах
сказать словами то, что в вашей голове, - вам в первую очередь нужно изучить
свой  язык,  а  не  дополнительные  сведения  о   предмете.   Не   зря   все
ученые-энциклопедисты  досконально  владели  родным  языком.   Не   случайно