Приехал из Москвы и даже домой не заехал -  сразу  в  университет.  А  через
месяц уже громко зевал, сидя на почетном месте  при  заседании  строительной
комиссии...
   Однако  напрасно  спешил  Окоемов  и  деньги  почем  зря  разбрасывал.  В
университете  открылся  единственный   медицинский   факультет,   и   щедрый
купеческий дар оказался вроде бы не у дел. Долгое время книги так  и  лежали
запакованными в ящики в самом дальнем углу хранилища.  Перед  революцией  их
вытащили, осмотрели, отсортировали и пустили в оборот наравне  с  остальными
книгами библиотеки. Графское фамильное собрание  растворилось  и  исчезло  в
массе, а Окоемова уже не было в живых. И только в тридцатых годах,  когда  в
библиотеке стал формироваться отдел редких книг,  вновь  всплыло  купеческое
пожертвование, да только к тому времени напрочь забыли о настоящем  дарителе
- купце Окоемове. На всех привезенных им книгах стоял графский герб, пометки
нескольких графских поколений, записки на полях.
   Лишь в  сороковом  году  Михаил  Михайлович  Аронов,  ставший  хранителем
отдела, отыскал дарственную грамоту купца  и  установил  истину.  Это  стало
открытием, поскольку считалось, что столь щедрый "дар" университету  исходил
от обедневшего графа.  Он-то,  граф,  и  был  возведен  в  ранг  знаменитого
мецената и поборника высшего образования в отсталой Сибири. Аронов же  разом
опроверг все толки и над шкафами, где хранились окоемовские  книги,  вывесил
соответствующую табличку. Рукописные списки пятнадцатого века,  да  и  более
поздние, старопечатные, были в  плачевном  состоянии:  настоялись  в  глухих
графских шкафах, натерпелись по дороге из Москвы и належались  в  ящиках  по
сырым подвалам. Бумагу и пергамент сверлил книжный жучок, крошила плесень  и
прель.  Четыре  года  Аронов  лечил  книги,  дезинфицировал   каждый   лист,
восстанавливал переплеты, вытравливал плесень и грязь, отлагавшуюся  веками.
Книга как человек: она гибнет быстрее от полного  покоя  и  дольше  живет  в
беспокойстве.
   Но пришло время, когда дареные книги встали в строй и начали работать,  а
подкрепления не было. В иной год отдел получал одну-две рукописи,  купленные
у коллекционеров либо у случайных людей, пришедших в библиотеку сдать редкую
книжицу.  Правда,  Аронову  удалось  сколотить  небольшой   обменный   фонд,
завязалась переписка с другими библиотеками и  музеями.  Он  успешно  провел
несколько туров двойного и тройного обмена, полагая, что это более или менее
надежный способ пополнения отдела, и дважды съездил в экспедиции на  русский
Север. Но там уже побывали до него, выбрали, отсеяли все самое ценное, и то,
что   Аронов   привез   с   Севера,   больше   годилось   для    обмена    с
любителями-коллекционерами.
   - Ничего, это вам не издательство "Детгиз", - любил повторять  хранитель.
- Это вечные ценности. Они добываются, как радий.
   И тут неожиданно в Сибирь перебрался известный  ленинградский  собиратель
рукописных памятников и редких книг Никита Гудошников, знакомый  Аронову  по
переписке и статьям,  которые  время  от  времени  появлялись  в  газетах  и
журналах. Переехал вместе со своей библиотекой, даже, по слухам, раза в  два
большей, чем собрание отдела, не говоря уж о ценности и редкости  книг.  Для
отдела  появилась  возможность  открыть  новый  источник  поступлений  -  из
старообрядческих деревень и скитов, никем еще не тронутых, не пройденных, не
обследованных. Пока только среди археографов и  любителей  старины  об  этих
местах ходили разговоры и легенды, как о книжном Клондайке. Чего  только  не
рассказывали! Где-то в глубине лесов и болот какой-то  охотник  наш„л  целый