просьбы, но так неохотно, вяло и невесело,  что  нередко  посреди  игры  или
чтения я переставал играть или читать, и мы молча,  печально  смотрели  друг
на друга, и глаза наши наполнялись слезами.
     В один из таких скучных тяжелых дней вбежала к нам  в  комнату  девушка
Феклуша и громко закричала: "Молодые господа едут!" Странно, что я не  вдруг
и не совсем поверил этому  известию.  Конечно,  я  привык  слышать  подобные
слова  от  Евсеича  и  няньки,  но  все  странно,  что  я  так   недоверчиво
обрадовался; впрочем, слава богу, что так случилось:  если  б  я  совершенно
поверил, то, кажется, сошел бы с  ума  или  захворал;  сестрица  моя  начала
прыгать и кричать: "Маменька приехала, маменька  приехала!"  Нянька  Агафья,
которая на этот раз  была  с  нами  одна,  встревоженным  голосом  спросила:
"Взаправду,  что  ли?"  -  "Взаправду,  взаправду,  уж  близко,  -  отвечала
Феклуша, - Ефрем  Евсеич  побежал  встречать",  -  и  сама  убежала.  Нянька
проворно оправила наше платье и волосы, взяла обоих нас за руки и  повела  в
лакейскую; двери были  растворены  настежь,  в  сенях  уже  стояли  бабушка,
тетушка и двоюродные сестрицы. Дождь лил как из ведра, так  что  на  крыльцо
нельзя было выйти; подъехала карета, в окошке мелькнул образ моей  матери  -
и с этой минуты я ничего не помню... Я  очнулся  или  очувствовался  уже  на
коленях матери, которая сидела на канапе, положив мою голову на свою  грудь.
Вот была радость, вот было счастье!
     Как  только  я  совсем  оправился  и   начал   было   расспрашивать   и
рассказывать, моя мать торопливо встала и ушла к дедушке, с которым она  еще
не успела поздороваться: испуганная моей дурнотой, она  не  заходила  в  его
комнату. Через несколько  минут  прислали  Евсеичу  сказать,  чтоб  он  меня
привел к старому барину. На этот раз я пошел без всякой  робости.  Там  была
моя мать, при ней я никого не боялся. Дедушка  сидел  на  кровати,  а  возле
него по одну руку  отец,  по  другую  мать.  Бабушка  сидела  на  дедушкиных
креслах, а тетушка и двоюродные сестрицы на стульях. Я не видел  или,  лучше
сказать, не помнил, что видел отца, а потому, обрадовавшись, прямо  бросился
к нему на шею и начал его обнимать и целовать. "А, так  ты  так  же  и  отца
любишь, как мать, - весело сказал дедушка, - а я думал,  что  ты  только  по
ней соскучился. Ну, Софья Николавна, - продолжал он, -  сынок  твой  плакса,
на всех тоску нагнал, и козулька от него немало  поплакала.  Я  уж  на  него
прикрикнул маленько, так он поунялся". Мать отвечала, что я привык к ней  во
время своей продолжительной болезни. Милая моя сестрица была так смела,  что
я с удивлением смотрел на нее: когда я входил в комнату,  она  побежала  мне
навстречу с радостными криками: "Маменька приехала,  тятенька  приехал!",  а
потом с такими же восклицаниями перебегала от матери к дедушке,  к  отцу,  к
бабушке и к другим; даже вскарабкалась на колени к дедушке.
     Отец с матерью приехали перед обедом  часа  за  два.  После  обеда  все
разошлись, по обыкновению, отдыхать, а мы остались одни. Я рассказывал  отцу
и матери подробно все время нашего пребывания без них.  Я  не  понимал,  что
должен был произвесть мой рассказ над сердцем горячей  матери,  не  понимал,
что моему отцу было вдвойне прискорбно его слушать.  Впрочем,  если  б  я  и
понимал, я бы  все  рассказал  настоящую  правду,  потому  что  был  приучен
матерью  к  совершенной  искренности.  Несколько  раз  мать  перерывала  мой
рассказ;  глаза  ее  блестели,  бледное  ее  лицо  вспыхивало  румянцем,   и
прерывающимся от волнения  голосом  начинала  она  говорить  моему  отцу  не
совсем понятные мне слова; но отец  всякий  раз  останавливал  ее  знаком  и
успокаивал словами: "Побереги себя ради бога, пожалей Сережу. Что он  должен