говорила: "Не плачь, братец, не плачь".  Когда  мы  вошли  в  гостиную  и  я
увидел кровать,  на  которой  мы  обыкновенно  спали  вместе  с  матерью,  я
бросился на постель и  снова  принялся  громко  рыдать.  Тетушка,  Евсеич  и
нянька  Агафья  употребляли  все  усилия,  чтоб  успокоить  меня   книжками,
штуфами, игрушками и  разговорами.  Евсеич  пробовал  остановить  мои  слезы
рассказами о дороге, о Деме, об уженье и  рыбаках,  но  все  было  напрасно;
только утомившись от слез и рыданья, я наконец, сам не знаю как, заснул.


ПРЕБЫВАНИЕ В БАГРОВЕ БЕЗ ОТЦА И МАТЕРИ

     И с лишком  месяц  прожили  мы  с  сестрицей,  без  отца  и  матери,  в
негостеприимном тогда для нас Багрове, большую часть времени  заключенные  в
своей комнате, потому что скоро наступила сырая погода  и  гулянье  наше  по
саду прекратилось. Вот как текла эта однообразная  и  невеселая  жизнь:  как
скоро мы просыпались, что бывало всегда часу в восьмом, нянька водила нас  к
дедушке и бабушке; с нами здоровались, говорили  несколько  слов,  а  иногда
почти и не говорили, потом отсылали нас в  нашу  комнату;  около  двенадцати
часов мы выходили в залу обедать; хотя от нас была дверь прямо  в  залу,  но
она была заперта на ключ и  даже  завешена  ковром,  и  мы  проходили  через
коридор, из которого тогда еще была дверь в гостиную. За обедом  нас  всегда
сажали на другом конце  стола,  прямо  против  дедушки,  всегда  на  высоких
подушках; иногда он бывал весел и говорил  с  нами,  особенно  с  сестрицей,
которую называл козулькой; а иногда он был такой сердитый, что ни с  кем  не
говорил; бабушка и тетушка также молчали, и мы  с  сестрицей,  соскучившись,
начинали перешептываться между собой; но Евсеич,  который  всегда  стоял  за
моим стулом, сейчас останавливал меня, шепнув мне на ухо,  чтобы  я  молчал;
то же делала нянька Агафья с моей сестрицей. После они  сказали  нам,  чтобы
мы не смели говорить, когда старый барин, то есть дедушка, не  весел.  После
обеда мы сейчас уходили в свою комнату, куда в  шесть  часов  приносили  нам
чай; часов в восемь обыкновенно ужинали, и нас точно так же,  как  к  обеду,
водили в залу и сажали против дедушки; сейчас после  ужина  мы  прощались  и
уходили спать. Первые дни заглядывала к нам в комнату тетушка  и  как  будто
заботилась о нас, а потом стала ходить реже и наконец совсем  перестала.  Мы
только и видались  с  нею  и  со  всеми  за  обедом,  ужином,  при  утреннем
здорованье и вечернем прощанье.  Сначала  заглядывали  к  нам,  под  разными
предлогами, горничные девчонки и девушки, даже дворовые женщины,  просили  у
нас "поцеловать ручку", к чему мы не были приучены и потому не  соглашались,
кое о чем спрашивали и  уходили;  потом  все  совершенно  нас  оставили,  и,
кажется,  по  приказанью  бабушки  или  тетушки,  которая  (я  сам   слышал)
говорила, что "Софья Николавна не любит, чтоб лакеи и девки разговаривали  с
ее детьми". Нянька Агафья от утреннего чая до обеда и от обеда до  вечернего
чая также куда-то уходила, но зато Евсеич целый день не отлучался от  нас  и
даже спал всегда в коридоре у наших дверей. Он или забавлял нас  рассказами,
или играл с нами, или слушал мое чтение. Тут-то  мы  еще  больше  сжились  с
милой моей сестрицей, хотя она была так  еще  мала,  что  я  не  мог  вполне
разделять с ней всех моих  мыслей,  чувств  и  желаний.  Она,  например,  не
понимала, что нас мало любят, а я понимал это совершенно;  оттого  она  была
смелее и веселее меня и часто  сама  заговаривала  с  дедушкой,  бабушкой  и
теткой; ее и любили за то гораздо больше, чем  меня,  особенно  дедушка;  он