говорила - ах, ты моя любонька? И за что погубил? Что она тебе  сделала?
Эх ты!
 
   Удивительная это вещь - удаляющаяся спина несправедливо обиженного  и
навсегда уходящего человека. Есть в ней какое-то бессилие  человеческое,
какая-то жалкая слабость, которая просит себя пожалеть,  которая  зовет:
которая тянет за собою. Есть в спине удаляющегося человека что-то такое,
что напоминает о несправедливостях и обидах, о которых нужно еще расска-
зать и еще раз проститься, и сделать это нужно  скорее,  сейчас,  потому
что уходит человек навсегда, и оставить по себе много боли, которая дол-
го еще будет мучить, и может быть в старости не позволит ночами заснуть.
Снова шел снег, но уже сухой  и  холодный,  ветер  мотал  фонарь,  и  на
бульваре тени от деревьев дружно виляли, как хвосты. Зиночка  давно  уже
зашла за угол, Зиночки давно уже не было видно, но все снова и снова во-
ображением я возвращал ее к себе, отпускал до угла, смотрел на ее удаля-
ющуюся спину, и опять, почему-то спиной, она прилетала ко мне обратно. А
когда, наконец, случайно промахнув по карману, я звякнул в нем ее  неис-
пользованными десятью серебряными пятачками, и тут же вспомнил ее  губки
и голосок ее, когда она сказала - долго я их собирала,  говорят,  они  к
счастью, - то это было, как хлыст по моему подлому сердцу, хлыст,  кото-
рый заставил меня бежать, бежать вслед за Зиночкой, бежать по  глубокому
снегу в той расслабленной слезливости, когда бежишь вослед  двинувшемуся
и последнему поезду, бежишь и знаешь, что догнать его не сумеешь.
 
   В эту ночь я еще долго бродил по бульварам, в эту  ночь  я  дал  себе
слово - на всю жизнь, на всю жизнь сохранить Зиночкины серебряные пятач-
ки. Зиночку же я так больше никогда и не встретил. Велика Москва и много
в ней народу.
 
   3
 
   Водительскую головку нашего класса составляли Штейн,  Егоров  и,  как
мне тогда хотело казаться, - я сам.
 
   Со Штейном я был дружен,  с  постоянным  беспокойством  чувствуя  при
этом, что, как только я перестану напрягать в себе эту  дружбу  к  нему,
так тотчас возненавижу его. Белобрысый, безбровый,  с  уже  намечавшейся
плешью, - Штейн был сыном богатого еврея-меховщика и лучшим  учеником  в
классе. Преподаватели вызывали его весьма редко, с  годами  удостоверив-
шись, что знания его безукоризненны. Но когда преподаватель, заглянув  в
журнал, говорил - Шшштейн,  -  весь  класс  как-то  по-особому  затихал.
Штейн, сорвавшись с парты с таким шумом,  словно  его  там  кто  держал,
быстро выходил из ряда парт и, чуть не опрокинувшись на тонких и длинных
ножищах - далеко от кафедры становился так косо к  полу,  что,  если  бы
провели прямую линию от его носков вверх, она вышла бы из острия его уз-
кого и худого плеча, у которого он молитвенно складывал  громадные  свои
белые руки. Стоя косо, всей тяжестью своей на одной  ноге,  другой  лишь
носком ботинка (будто  эта  нога  была  короче)  прикасаясь  к  полу,  -
бабьеподобный, неуклюже изломанный, но никак не смешной, изображая голо-
сом - при ответах - рвущую его вперед, словно от избытка знаний,  тороп-