переспросил. Тогда уже более спокойно и даже весьма обстоятельно я начал
рассказывать ему, как было дело. И вот тут-то,  пока  я  рассказывал,  с
Буркевицем начало делаться совершенно то же самое, что я однажды уже ви-
дел, наблюдая игру двух шахматистов. Пока на шахматной доске - один  на-
мозговал и сделал ход,  -  другой,  не  глядя  на  доску,  видно  чем-то
расстроенный или возмущенный, разговаривал с сидевшими  рядом  людьми  и
размахивал руками. Его прервали - сказав, что противник сделал ход, и он
замолчал и стал смотреть на доску. Сперва в его глазах еще светился  тот
хвостик мыслей, которых он не досказал. Но чем дольше он смотрел на дос-
ку, тем напряженнее становились его глаза, и внимание, как вода на  про-
мокашке, захватывало его лицо. Не сводя глаз с доски, он то морщась, че-
сал затылок, то хватал себя за нос, то выпячивая нижнюю губу - удивленно
поднимал брови, то закусывая губу - хмурился. Его лицо все менялось, ме-
нялось, куда-то плыло, плыло, плыло, и  наконец  успокоилось,  поставило
точку своим усилием и улыбнулось улыбкой лукавого поощрения.  И  хотя  я
совершенно не разбирался в шахматах, однако, глядя на этого человека,  я
знал, что он своей улыбкой воздает должное противнику, и что в игре слу-
чилось нечто неожиданное, а  главное  -  такое,  что  непреодолимо  пре-
пятствует его выигрышу.
 
    
   1
 
   Бульвары были как люди: в молодости, вероятно, схожие, -  они  посте-
пенно менялись в зависимости от того, что в них бродило.
 
   Были бульвары, где сетью длинных скрещивающихся красных палок отгора-
живался пруд, с такими жирными пятнами у берегов, словно в сальную каст-
рюлю налили воды, на зеленой поверхности которой паровозным паром  проп-
лывали облака, морщинившиеся, когда ктонибудь катался на лодке, - и  где
тут же, неподалеку, в большом, но очень низком ящике, без крышки и  дна,
и наполненном рыжим песком, ковырялись  дети,  -  а  на  скамьях  сидели
няньки и вязали чулки, и бонны, матери читали книжки, и ветерок - качаю-
щимися обоями - двигал по их лицам, по коленям и по песку теневые  узоры
листвы.
 
   Были бульвары шумливые, где играла военная музыка, и в  медных  начи-
щенных трубах - красной ящерицей заплывал в небеса проходивший  трамвай,
где под звуки грозного марша становилось немножко совестно,  когда  ноги
против воли, как в стыдную яму, попадали в  воинственный  такт:  где  не
хватало скамеек и близ музыки ставились раздвижные стулья с зелеными же-
лезными ножками и с сиденьями из ярко-желтых пластинок, прорехи  которых
оставляли ступенчатые складки на пальто; и где под  вечер,  когда  трубы
пели про Фауста, - в ближней церкви начинали остро  и  мелко  тилибинить
колокола, будто предупреждая о том, что сейчас бархатным  громом  лопнет
медный удар, от которого  вальс  трубачей  вдруг  послышится  нестерпимо
фальшивым.
 
   И были бульвары на первый взгляд скучные - не будучи ими.  Там  серый