ветить и сказать, что вы не сочли для себя допустимым, в то  время,  как
ваш друг, как вы думаете, губит себя за правду Христову, оставаться нев-
редимым, ибо правда эта вам дороже  благоустройства  вашей  жизни.  Ведь
так, - да?
 
   Хотя я в это время думал о том, что это совсем не так, и что от тако-
го предположения мне даже становится совестно, - однако какая-то сложная
смесь вежливости и уважения к этому старику побудила меня кивком  головы
подтвердить его слова.
 
   -- Но раз вы решились на подобный шаг, - продолжал он, - так  уж  на-
верно не сомневались, что первое, что я сделаю,  это  нажалуюсь,  донесу
обо всем, что произошло наверху. Не так ли, мой мальчик?
 
   Хотя это предположение гораздо  больше  соответствовало  истине,  чем
первое, - однако та же смесь вежливости и уважения удержала меня от того
самого, к чему при первом вопросе побудила. И ни кивком головы, ни выра-
жением лица не подтверждая правоты его  предложений,  -  я  выжидательно
смотрел в его глаза.
 
   -- В таком случае, - сказал батюшка, глядя на меня какими-то по  осо-
бенному расширившимися глазами,  -  в  таком  случае  вы  ошиблись,  мой
мальчик. Поэтому ступайте к вашему другу и скажите ему, что я здесь свя-
щенник (он сдавил мне плечи), но я не доносчик, нет. - И батюшка, как-то
сразу одряхлев и состарившись, словно потеряв всякую решительность,  все
больше затихающим голосом еще сказал: - А ему... пусть будет Бог  судья,
что старика обидел; ведь у меня сын... (совсем тихо, словно по  секрету)
- на этой войне... (и уже без голоса, вышептывающими губами)... убит...
 
   Еще в самом начале, когда батюшка начал говорить, - та близость к его
бородатому лицу, к которой понуждали его положенные мне на плечи руки  -
была мне неприятна, и потому мне все казалось, что руки его меня  притя-
гивают. Теперь, однако, мне почувствовалось, будто руки эти меня  оттал-
кивают, - так ужасно захотелось мне придвинуться к нему поближе. Но  ба-
тюшка вдруг снял руки с моих плеч, и сердито отвернув налившиеся слезами
глаза, быстробыстро пошел мимо лестницы вдоль по коридору.
 
   Два чувства, два желания были сейчас во мне: первое - это прижаться к
батюшкиному лицу, поцеловать его и нежно расплакаться; второе - бежать к
Буркевицу, рассказать все и жестоко посмеяться. Эти два желания были как
духи и зловоние: они друг друга не уничтожали, - они друг друга  подчер-
кивали. Их расхождение было только в том, что желание прижаться к батюш-
киному лицу тем больше ослаблялось, чем дальше по коридору  он  от  меня
уходил, - а терзающее желание выболтать радостную весть  и  погеройство-
вать, усиливалось по мере того, как я поднимался по  лестнице  к  месту,
где оставил Буркевица. И хотя я прекрасно знал, что излишняя  восторжен-
ная торопливость очень повредит моему геройскому достоинству, -  все  же
не смог сдержаться и, едва приблизившись к Буркевицу, сразу тремя слова-
ми выхлестнул все. Но Буркевиц видимо не понял и, глядя поверх меня  да-
леким и усталым от страдания взглядом, - рассеянно, как бы из  приличия,