затылку кожи, где моя рука держала его за волосы. С секунду эти глаза  в
хмуром своем страдании смотрели на меня, но  наконец,  не  смогши  видно
одолеть тугие мужские слезы, они, заложив свирепую складку  промеж  бро-
вей, скрылись под веками. И тотчас, лишь только закрылись глаза, раздал-
ся незнакомый мне лающий голос. - Вадим. - Ты. - Милый. - Един. - Ствен-
ный. Веришь - Так тяжело. - Я. - От всей. - От души. - Веришь. - И впер-
вые чувствуя как сильные мужские руки  обнимают  и  тискают  мою  спину,
впервые прижимаясь щекой к мужской щеке, - я грубым, ругающимся  голосом
говорил. - Вася... я... твой... твой... "Друг" я все хотел добавить,  но
"др" может еще сказал бы, а вот на "у" боялся  расплакаться.  И  жестоко
оттолкнув Буркевица, качнув его лицо,  которое  и  закрытыми  глазами  и
бледностью своею, и коротким носом, походило  на  гипсовую  бетховенскую
маску, - я, с равнодушным ужасом сознавая  то  страшное,  что  собираюсь
сейчас сделать, бросился вниз по лестницам. Я мчался  по  лестнице  так,
как мчатся за врачом для умирающего друга, мчался не  потому,  что  врач
может спасти, а потому, что в этом движении, в этой погоне должна ослаб-
нуть та тяга на себе самом испытывать те страдания, вид которых возбудил
это совершенно непереносимое чувство жалости.
 
   Лестница прошла. В подвально обеденной зале ноги приспосабливаются  к
скольжению по сине-белой кафели. Последнее окно куском  солнца  задевает
глаза, и сразу темная сырость раздевальной, - по  ее  асфальтовому  полу
подошвы влипают ввинченной уверенностью. И опять лестница наверх. Я  уже
знаю начало, - "как истинный христианин довожу до вашего сведения", -  а
дальше не важно, дальше пойдет как по маслу, по маслу, по маслу,  -  при
этом я заносил ногу через три ступени и при нажиме крякал - на масле.
 
   Шагать через три ступеньки, да еще такие высокие как в  нашей  гимна-
зии, понуждало подниматься как бы распластываясь по  лестнице  с  низким
наклоном головы. Поэтому-то я и не заметил, что на верхней площадке  уже
давно смотрел и поджидал меня змеиными глазами в похоронном своем сюрту-
ке директор гимназии Рихард Себастьянович Кейман. Лишь за несколько сту-
пеней я увидел прямо перед глазами растущие столбы его ног, которые отб-
росили меня так, словно выстрелили, но не попали.
 
   Молча он некоторое время смотрел на меня  малиновым  лицом  и  черным
клином бороды. - Тю тякое с вами, - наконец спросил он. Его презрительно
ненавидящее "тю" вместо "что", при котором его губы поцелуйно вылезли из
под усов, - было той кнопкой, от которой восемь
 
   Я позорно молчал.
 
   -- Тю с вами тякое, - из презрительного  баритона  поднимая  голос  в
разволнованный и тревожный тенор, повторил Кейман.
 
   Мои руки и ноги тряслись. В желудке лежала знакомая льдинка.  Я  мол-
чал.
 
   -- Я хачу зна, та с вами такая, - пронзительной фистулой и, чтобы  не
сорваться, меняя все гласные на "а", крикнул Кейман.  Его  взвизгивающие