поборовшись, один другого побороть.)
 
   Но как же могло с Буркевицем случиться подобное? И что это: предумыш-
ленная расчетливость, или мгновенное  безумие?  Я  вспоминал  вызывающую
улыбку, которой Буркевиц привлек на себя слова батюшки и  решал:  преду-
мышленный расчет. Я вспоминал трясущуюся голову Буркевица и  пьяный  его
шаг и перерешал: мгновенное безумие.
 
   Меня крепко тянуло взглянуть на него, и эта тяга  к  Буркевицу  тонко
сплеталась из трех чувств:  первое  чувство  было  жестокое  любопытство
взглянуть на человека, с которым произошло большое несчастье;  второе  -
было чувство молодечества по причине  единичности  моего  поступка,  ибо
никто в классе даже не помышлял идти к тому, кто уже почитался зачумлен-
ным; третье - было чувство, сообщавшее мускулатуру  первому  и  второму:
уверенность в том, что мое приближение или даже беседа с Буркевицем  ни-
какими неприятностями со стороны начальства не грозит. На часах  остава-
лось две минуты до окончания перемены. Выйдя  из  класса,  протолкавшись
вдоль по коридору, полному нестройного стука ног, звона голосов и вскри-
ков, - я вышел на площадку лестницы. Притворив за  собой  дверь,  отчего
крики и топот ног, обманув ухо, затихли, и только через мгновение пришли
заглушенным густым гулом, - я оглянулся.
 
   Лестницей ниже, около двери карцера, который последние десять лет  не
был в употреблении, и на котором висел рыжий ржавый замок, - сидел  Бур-
кевиц. Он сидел на ступеньках, спиной ко мне.  Он  сидел  раскорякой,  с
локтями на коленях, - с упавшей в ладони головой. Тихонько на  носках  и
очень медленно по ступеням, я начал спускаться к нему, при этом все гля-
дя на его спину. Его спина была выгнута  горбом,  -  словно  два  острых
предмета подоткнутых под шибко натянутое сукно - проступали лопатки, и в
этой скрюченной спине и в этих вылезающих лопатках были  и  бессилие,  и
покорность, и отчаяние. Тихонько подойдя к нему сзади, все так, чтобы он
меня не видел, я положил руку на его плечо. Он не вздрогнул и не  открыл
лица. Только спина его еще больше сгорбатилась. Все глядя на его  спину,
я осторожно перенес руку с его плеча на его волосы. Но только я  прикос-
нулся к его тепловатым волосам, как почувствовал, что во  мне  тронулось
что-то такое, от чего, если бы кто увидел, мне стало бы совестно.  Огля-
нувшись так, чтобы это даже не было похоже на  оглядывание,  убедившись,
что на лестнице пусто, я ласково провел рукой по жестким шоколадным вих-
рам. Это было приятно. Мне стало сразу так легко и так нежно, что я  еще
и еще раз провел по его волосам. Не отнимая рук от уткнутого в них лица,
и потому не видя того, кто к нему подошел и кто  гладит  его  волосы.  -
Буркевиц вдруг глухим сквозь ладони звуком произнес: -  Вадим?  С  хрус-
тальной грудью я сразу опустился и сел рядом с ним. Буркевиц сказал  Ва-
дим, он назвал меня по имени, и то, что он сделал это, не видя того, кто
пришел к нему, означало для меня впервые быть отмеченным не за бессерде-
чие молодечества, а за отзывчивость и нежность моего сердца. Мои  пальцы
сжались, захватили горячие у корней жесткие вихры волос, - и шибко  дер-
нув и вырвав лицо Буркевица из скорлупы закрывавших его ладоней,  я  по-
вернул это лицо к себе, глаза в глаза. Близко-близко я видел теперь  пе-
ред собой эти маленькие серые глаза, странно измененные от  оттянутой  к