И выждав, когда Штейн оскорбленно отошел к своей парте, Яг вполголоса
обратился к возбужденной группе, скопившейся у окна.
 
   -- Ведь этому дивиться надо, - сказал Яг, - до  чего  наши  еврейчики
духовенство обожают: попа, ни Боже мой, не тронь, - все жиды  взбунтуют-
ся.
 
   -- Такая сафпадэние, - закачал головой Такаджиев, но никто не  засме-
ялся. В группе шел горячий обмен мнений. Однако никому не давали  выска-
заться, взволнованно перебивая, оспаривая, отвергая. Одни говорили,  что
Буркевиц прав, что война никому не нужна, что она губительна и прибыльна
только генералам и интендантам. Другие говорили, что война дело славное,
что не будь войн - не было бы и России, что нечего слюнтяйничать, а надо
биться. Третьи говорили, что хотя война дело ужасное, однако, в  настоя-
щий момент вынужденное, и что если хирург во время операции и  разочаро-
вался в медицине, то это не дает ему еще права  не  докончить  операции,
уйти и бросить больного. Четвертые говорили, что хотя война нам и  навя-
зана, и что звание великого государства не допускает заговорить о  мире,
однако мысль Буркевица правильная, и что духовенство всего мира,  исходя
из единых принципов христианства, обязано было бы, даже  не  считаясь  с
опасностью преследования его военным законом,  протестовать  и  бороться
против дальнейшего ведения войны. Против последнего мнения возражал Яг.
 
   -- Эх, ребятушки, - говорил он. - Да о каких-таких это вы  христианс-
ких принципах говорите? Да ежели  Буркевицу-то  эти  самые  христианские
принципы так уж дороги, так с чего же это он,  дозвольте  вас  спросить,
три года с нами ни единым словечком не обмолвился?  Три  года,  подумать
только. А что-ж мы ему худого сделали, что посмеялись? Да завидя  этакую
соплю, тут бы и лошади засмеялись. Да я такой сопли, прости Госсподи, за
всю жизнь не видывал. Так с чего же это он волком смотрит,  все  укусить
прилаживается. Не-ет, милые, тут дело иное. Ему  война,  можно  сказать,
как воздух необходима. Ему не христианства надобно, а его  нарушения,  -
потому он паскуда бунтовать задумал. Вот он что.
 
   Я стоял поодаль и решал для себя: как могло все  это  случиться,  что
Буркевиц, лучший ученик, гордость гимназии, несомненный обладатель золо-
той медали, - как могло произойти, что этот Буркевиц погиб? То,  что  он
погиб, было очевидно, потому что внизу, сегодня же, быть может  уже  те-
перь сзывают педагогический совет, который, конечно, единогласно  выбро-
сит его с волчьим паспортом. Тогда прощай  университет.  И  как  же  ему
должно быть обидно, в особенности, когда все это за десять дней  до  вы-
пускных экзаменов. (Я постоянно чувствовал, что человек испытывает  свое
отчаяние тем острее, чем ближе удалось ему  приблизиться  ко  вдруг  ус-
кользающей от него конечной цели, - хотя я при этом  прекрасно  понимал,
что близость цели нисколько не означает большую непременность ее  дости-
жения - чем с любой, значительно более отдаленной от этой цели, точки. В
этом пункте у меня начиналось отделение чувства от разума,  практики  от
теории, - где первое существовало наравне со вторым, и где оба - разум и
чувство - не были в состоянии ни, помирившись, слиться  воедино,  -  ни,