оживленно рассказывал. Кто-то из окружающих, возражая, прервал  Яга,  но
Яг, видимо обозленный, забыв о необходимости говорить полушепотом, гром-
ким окриком выругался матерно.
 
   В это самое мгновение большинство уже заметили, в  чем  дело,  и  вся
группа начала перестраиваться из круга лицом к Ягу, - в полукруге  лицом
к гимназическому батюшке. Никто, однако, не слыхал, когда и как он вошел
в дверь.
 
   -- Как вам не стыдно, дети, - сказал он, выждав,  пока  все  заметили
его присутствие, и обращаясь ни к кому, и потому ко всем, своим  укориз-
ненно-сладковатым, старческим голосом. - Подумайте о  том,  -  продолжал
он, - что через несколько лет вы уже войдете полновластными гражданами в
общественную жизнь великой России. Подумайте о  том,  что  те  унижающие
слова, которые я имел здесь несчастье слышать, ужасны по своему  смыслу.
Подумайте о том, что, если смысл такого ругательства и не доходит до ва-
шего сознания, то это не оправдывает, а еще больше вас осуждает,  потому
что доказывает, что эти ужасные слова употребляются вами ежечасно,  еже-
минутно, что они - эти слова, перестав быть для вас ругательством, стали
изобразительным средством вашей речи. Подумайте о том,  что  вам  выпало
счастье изучать музыку Пушкина и Лермонтова и что этойто музыки ждет  от
вас наша несчастная Россия, этой и никакой другой.
 
   По мере того как он говорил, глаза  стоявших  перед  ним  гимназистов
становились какими-то тупыми, непропускающими: можно было  бы  подумать,
что во всех этих глазах отсутствует решительно всякое выражение, если бы
не знать, что именно это отсутствие выражения должно  выражать  то,  что
они-то не ругались, и к ним все эти укоряющие слова нисколько  не  отно-
сятся. Но одновременно с тем, как глаза и лица всей  группы  становились
все более безразличноскучающими,  -  глазки  Буркевица,  который  теперь
только тихо подошел, делались все более живыми и озорными, губы его тон-
ко разлезались в злую улыбку, - и слова священника, словно иголки,  бро-
саемые в полукруг этих каменных глаз и лиц, уже независимо от воли  бро-
сающей их руки сплетались и клеились к намагниченной точке  буркевицевс-
кой улыбки. Выходило, будто ругался Буркевиц, и последние слова о Пушки-
не и Лермонтове относились уже всецело к нему.
 
   -- Вы, батюшка, - возразил Буркевиц тихим и страшным голосом, -  зна-
комы, видимо, с господами Пушкиным  и  Лермонтовым  только  по  казенным
хрестоматиям и считаете более близкое знакомство с ними,  поскольку  оно
опровергает ваше мнение, излишним.
 
   -- Да, - твердо возразил батюшка, - для вас я считаю дальнейшее  зна-
комство с этими писателями излишним, как считаю необходимым, прежде  чем
подарить ребенку розу, срезать с нее шипы. Вот как. А  теперь  позвольте
еще раз всем вам напомнить, что ругательские слова, которые я здесь слы-
шал, недопустимы и недостойны христианина.
 
   Последние слова он сказал резко, старой своей,  чуть  дрожащей  рукой
поправляя крест на лиловой рясе. Почему же он продолжает стоять,  почему