если бы случилось тогда во время перемены нечто подобное, то весьма воз-
можно, что те из гимназистов, что спрашивали меня о  шуте  гороховом,  и
согласились бы с Буркевицем, и, может быть, даже поддакнули бы ему, - но
я-то, я-то сам уже конечно испытывал бы этот стыдный момент, не  столько
навязываемую мне каким-то посторонним любовь к моей собственной  матери,
сколько вражду против этого вмешивающегося совершенно не в свое дело че-
ловека.
 
   И, движимый этой общностью чувств, я подошел к  Штейну  и,  крепко  и
тесно обняв его за талию, пошел с ним в обнимку по коридору.
 
   7
 
   За две недели до начала выпускных экзаменов, в апреле, когда война  с
Германией бушевала уже полтора с лишним года, все близко окружавшие меня
гимназисты, а в том числе и я, потеряли к ней решительно всякий интерес.

   Я еще хорошо помнил, как в первые дни объявления войны  я  был  очень
взволнован, и что волнение это было чрезвычайно  приятным,  молодеческим
и, пожалуй, даже просто радостным. Целый день я ходил по улицам,  нераз-
дельно смыкаясь с - точно в пасхальные дни - праздной толпой, и вместе с
этой толпой очень много кричал и очень громко ругал немцев. Но  ругал  я
немцев не потому, что ненавидел их, а потому только, что  моя  ругань  и
брань были тем гвоздем, который, чем больше я его надавливал, тем глубже
давал мне почувствовать эту в высшей мере приятную общность с окружающей
меня толпой. Если бы в эти часы мне показали бы рычаг и,  предложив  его
дернуть, сказали бы, что при повороте этого рычага взорвется вся  Герма-
ния, взорвутся покалеченными, что при повороте этого рычага  ни  единого
немца не останется в живых, - я бы не задумываясь дернул бы за этот  ры-
чаг, а дернув, с приятностью пошел бы раскланиваться. Слишком я  уж  был
уверен, что если такое было бы осуществимо и осуществлено, то эта  толпа
исступленно, дико ликовала бы.
 
   Вероятно, именно это духовное соприкосновение,  эта  сладенькая  общ-
ность с такой толпой, помешали моему воображению взыграть  тем  образом,
который возник во мне через несколько дней, когда, лежа в темной  комна-
тенке моей на диване,  представилось  мне,  что  на  помосте  посередине
большой площади, заполненной толпой,  приводят  мне  белого  германского
мальчика, которого я должен зарубить. - Руби его, - говорят, нет, прика-
зывают мне, - руби его на смерть, руби по башке, руби, ибо от этого  за-
висит твоя жизнь, жизнь твоих близких, счастье, расцветы  твоей  родины.
Не зарубишь - будешь наказан жестоко. - А я, глянув  на  белокурое  темя
этого немецкого мальчика и в его водянистые и умоляющие глаза - отшвыри-
ваю топор и говорю: - воля ваша, я отказываюсь. И  заслышав  мой  ответ,
этот мой жертвенный отказ, толпа, дико ликуя, хлещет  в  ладоши.  Таково
было мое мечтание через несколько дней.
 
   Но как в моем первом представлении,  где,  простым  поворотом  рычага
уничтожая шестьдесят миллионов людей, я руководствовался отнюдь не враж-
дой к этим людям, а только тем предполагаемым успехом,  который  выпадал