маю, что здесь, - арестантская камера для уголовных, в которой вошедшего
товарища приняли за начальника тюрьмы, - или здесь шестой класс московс-
кой классической гимназии?
 
   -- Господа, - продолжал он с чрезвычайной серьезностью, - я прошу  на
минуту вашего внимания. Сегодня утром прибыл в Москву  господин  министр
народного просвещения, и есть основание предполагать, что завтра, в  те-
чение дня, он посетит нас. Мне кажется, не к чему говорить  вам  о  том,
ибо вы это и сами знаете, какое значение имеет  для  нашей  гимназии  то
впечатление, которое господин министр вынесет из этих  стен.  Совершенно
очевидно также и то, что дирекция гимназии, не считая для себя возможным
сговариваться с нами в смысле подготовки к такому посещению, будет,  од-
нако, смотреть с благожелательством, коль  скоро  нечто  подобное  будет
предпринято нами самими. Господа, я попрошу вас теперь назвать мне ваше-
го лучшего ученика, который должен будет сегодня вечером  присутствовать
на маленьком совещании, а завтра он, как ваш выборный, сообщит вам общее
решение, которому каждый из вас, желающий поддержать долголетнюю и неза-
пятнанную честь нашей славной гимназии, подчинится беспрекословно .
 
   Сказав это, он приподнял раскрытую книжонку к  своим,  видимо,  очень
близоруким глазам и, навострив в бумагу карандаш и моргая  глазами,  как
это делает человек в ожидании звука, добавил: - так как фамилия?
 
   И класс, ухнув гулом голосов, так что в стеклах дзыкнули  сотни  злых
мух, заревел: - Бурке-виц. И даже сзади кто-то любовно добавил - выходи,
Васька, - хотя и выходить было некуда и совершенно не  нужно.  Гимназист
записал, поблагодарил и поспешно вышел. Игра была проиграна. Борьба  за-
кончена. Буркевиц стал первым.
 
   И словно зная, что соревнованию пришел конец (хотя, может быть, еще и
по другим каким причинам), вошедший в  класс  историк,  садясь  и  потом
злобно шаркая по кафедре ногами, тут же вызвал  Буркевица,  и,  попросив
рассказать текущий урок, прибавил: -  попрошу  вас  держаться  в  рамках
ги-имназического к-курса. И Буркевиц понял. Он начал рассказывать  теку-
щий урок, и рассказал его в духе гимназического курса, в  духе  незапят-
нанной чести нашей славной гимназии и в духе господина министра народно-
го просвещения, который в это утро прибыл в Москву.
 
   -- Если бы сопля меня не сделала человеком,  то  заместо  человека  я
сделался бы соплей. - Так говорил мне Буркевиц во время выпускных  экза-
менов, после того, как произошедший скандал с гимназическим  священником
нас немного сблизил. Но это было уже в наши прощальные дни  в  гимназии.
До этого же Буркевиц ни со мной и вообще ни с кем не говорил  ни  слова,
продолжая считать нас чужими, и за все время, вне гимназической  необхо-
димости, сказал всего несколько слов Штейну по следующему поводу. Однаж-
ды, во время большой перемены, собравшаяся вокруг Штейна толпа гимназис-
тов начала с ним беседу о ритуальных убийствах, причем кто-то с жестокой
улыбкой спросил у Штейна, верит ли он, Штейн, в возможность и в  сущест-
вование ритуальных убийств. Штейн тоже улыбался, но когда я  увидел  эту
его улыбку, у меня сжалось за него сердце. - Мы, евреи, - отвечал Штейн,