нику. Что так это было, и так это будет вечно, пока жив на  земле  чело-
век.
 
   Класс не дышал. В комнате было чуть не тридцать человек, а я отчетли-
во слышал, как цокали запрещенные начальством часы в кармане соседа. Ис-
торик сидел на кафедре, щурил рыжие ресницы в журнал, изредка  так  мор-
щась и поскребывая всей пятерней бородку, словно говорил: - вот так гусь
лапчатый.
 
   Буркевиц заканчивал свой рассказ напоминанием о той болезни, которая,
развиваясь много веков, постепенно охватывала человеческое  общество,  и
которая, наконец, теперь, в нынешнюю эпоху  технических  совершенствова-
ний, уже повсеместно заразила человека. Эта  болезнь  -  пошлость.  Пош-
лость, которая заключается в способности человека относиться с презрени-
ем ко всему тому, чего он не понимает, причем глубина этой пошлости уве-
личивается по мере роста никчемности и ничтожества тех предметов,  вещей
и явлений, которые в этом человеке вызывают восхищение.
 
   И мы понимали. Это был меткий камень в штейновскую морду, которая как
раз в это время что-то усиленно разыскивала в парте,  зная,  что  теперь
все глаза обращены на нее.
 
   Но понимая, в кого брошен камень, мы также понимали и  нечто  другое.
Это другое заключалось в понимании того, что эта, казалось бы  безнадеж-
ная, веками налаженная несправедливость людских отношений, о которых на-
меками рассказывал Буркевиц, нисколько не повергает ни его самого  ни  в
уныние, ни в бешенство, а является как бы тем горючим, нарочно для  него
приготовленным веществом, которое, вливаясь в его нутро, не дает  разру-
шающего взрыва, а горит в нем ровным, спокойным и шибким огнем. Мы смот-
рели на его ноги в стоптанных нечищенных ботинках, на потертые  брюки  с
неуклюже выбитыми коленями, на его шарами налитые скулы, крошечные серые
глаза и костистый лоб под шоколадными вихрами, и чувствовали, чувствова-
ли непреодолимо и остро, как бродит и прет в нем страшная русская  сила,
которой нет ни препон, ни застав, ни заград, сила  одинокая,  угрюмая  и
стальная.
 
   6
 
   Эта борьба между Буркевицем, Штейном и Айзенбергом, которую Штейн яз-
вительно окрестил борьбой белой и грязной розы, эта  борьба,  в  которой
чрезвычайный перевес Буркевица чувствовался решительно  всеми,  закончи-
лась тотчас, лишь только единодушное мнение класса  было  о  ней  громко
высказано.
 
   Это случилось совершенно случайно. Как-то, в  начале  ноября,  утром,
когда все расселись по партам в ожидании историка, в класс быстро  зашел
ученик восьмого класса с такой решительностью, что весь класс  встал  на
ноги, приняв его за преподавателя.  Послышались  чрезвычайно  витиеватые
ругательства, причем настолько дружные, что ученик этот, нахально взойдя
на кафедру и разведя руками, сказал: - простите, господа, но я не  пони-