ленность оцеплением сегодняшнего и тогдашнего быта, Буркевиц, не утверж-
дая этого, все же заставлял нас понять, что Штейн заблуждается. Что  от-
личие между людьми, жившими во времена лошадиной тяги и живущими теперь,
в эпоху технических усовершенствований, - отличие, которое, как полагает
Штейн, дает ему, человеку нынешнего века, право возвеличивать  себя  над
людьми миновавших эпох, - в действительности вовсе не существует, -  что
никакого отличия между человеком нынешним и прошлой эпохи нет, что, нап-
ротив, всякое различие между ними отсутствует, и что  именно  отсутстви-
ем-то отличия и объясняется поразительное сходство человеческих  взаимо-
отношений и тогда, когда расстояние одолевалось  за  неделю,  и  теперь,
когда оно покрывается в двадцать часов. Что как теперь очень богатые лю-
ди, одетые в дорогие одежды, едут в международных  спальных  вагонах,  -
так и тогда, хотя и иначе, но тоже очень богато одетые люди ехали в шел-
ками обитых каретах и укутанные соболями; что как теперь есть люди, если
не очень богаты, то все же очень хорошо одетые, едущие во втором классе,
цель жизни которых - это добыть возможность поездок в  спальном  вагоне,
так и тогда были люди, ехавшие в  менее  дорогих  экипажах  и  укутанные
лисьими шкурками, цель жизни которых состояла в  том,  чтобы  приобрести
еще более дорогую карету, а лисы сменить соболями; что как  теперь  есть
люди, едущие в третьем классе, не имеющие чем заплатить доплату за  ско-
рость, и обреченные страдать от жестких досок почтового, так и тогда бы-
ли люди, не имеющие ни денег, ни чина, потому тем дольше кусаемые клопа-
ми смотрительского дивана; что, наконец, как теперь есть люди, голодные,
жалкие, и в лохмотьях, шагающие по шпалам, так и тогда были  люди  такие
же голодные, такие же жалкие, в таких же лохмотьях бредущие по почтовому
тракту. Давно уже сгнили шелка, развалились, рассохлись кареты, и сожра-
ла моль соболя, а люди словно остались все те же, словно и не умирали, и
все так же мелко гордясь, завистничая и враждуя,  взошли  в  сегодняшний
день. И не было уже штейновского игрушечного прошлого, умаленного нынеш-
ним паровозом и электричеством, потому что придвигаемое к  нам  буркеви-
цевской силой это прошлое принимало явственные очертания  нашего  сегод-
няшнего дня. Но снова переходя к событиям, снова  вводя  в  них  бытовые
черты, сличая их с характерами  и  действиями  отдельных  лиц,  Буркевиц
упорно и уверенно гнул в нужную ему сторону. Эта  кривая  его  рассказа,
после многих и режущих сопоставлений, нисколько не вступая в утверждение
и потому приобретая еще большую убедительность, сводилась к тому выводу,
которого сам он не делал, предоставляя его сделать нам, и который заклю-
чался в том-де, что в прошлом, в этом далеком прошлом - нельзя не  заме-
тить, нельзя не увидеть возмутительную и кощунственную несправедливость:
несоответствие между достоинствами и недостатками людей,  и  облегающими
их, одних соболями, других лохмотьями. Это в прошлом.  На  настоящее  он
уже и не намекал, словно крепко зная, как хорошо,  как  досконально  из-
вестно нам это возмутительное несоответствие в нашем сегодня. Но паутина
уже сплетена. По ее путанным, стальным и неломающимся прутьям, по  кото-
рым все мы уверенно шли, не могли не идти вслед за Буркевицем, - мы при-
ходили к непотрясаемой уверенности в том, что как прежде, -  во  времена
лошадиной тяги, так и теперь во времена паровозов, - жить человеку  глу-
пому легче, чем умному, хитрому лучше, чем честному, жадному вольготней,
чем доброму, жестокому милее, чем слабому, властному роскошней, чем сми-
ренному, лживому сытнее, чем праведнику, и сластолюбцу слаще, чем  пост-