моз своей злобы - свой бело-рыжий ус. Встав у доски, Буркевиц хотел было
отвечать, как вдруг случилось с ним нечто в высшей  степени  неприятное.
Зачихнул, но чихнул так несчастливо, что из носа его вылетели  брызги  и
качаясь повисли чуть ли не до пояса. Все захихикали.
 
   -- Was ist denn wieder los - спросил Фолькман и, обернувшись  и  уви-
дев, добавил: - Na, ich danke.
 
   Буркевиц, налитый кровью стыда и потом сразу бледнея до зелени,  тря-
сущимися руками шарил по карманам. Но платка при нем не оказалось.  -  А
ты, милой, оборвал бы там свои устрицы, заметил Яг, -  Бог  милостив,  а
нам нынче еще обедать надо. - Такая сафпадэние, -  изумлялся  Такаджиев.
Весь класс уже ревел от хохота, и Буркевиц, растерянный и ужасно жалкий,
выбежал в коридор. Фолькман же, карандашом стуча по столу, все кричал  -
Rrruhe - но в общем грохоте было слышно только рычание  первой  буквы  -
звук, изумительно иллюстрировавший выражение его глаз,  которые  выпучи-
лись уже так, что страх мы испытывали не столько за нас, сколько за  са-
мого Фолькмана.
 
   На следующий день, однако, когда  снова  был  урок  немецкого  языка,
Фолькман, на этот раз, будучи видимо хорошо настроен и решив посмеяться,
опять вызвал Буркевица. - Barkewitz! Ubersetzen Sie  weiter  -  приказал
он, с притворным ужасом добавив: aber selbstverstandlich nur  im  Falle,
wenn Sie heut'n Taschentuch besitzen.
 
   У Фолькмана было замечательно то, что только по смыслу предшествующих
событий можно было догадаться - кашляет ли он или смеется. И, завидя те-
перь, как он, после сказанных им слов, широко раскрыв рот, выпускал  от-
туда клокочущую, хрипящую и булькающую струю, - как ржавые  кончики  его
усов приподнимались, словно изо рта у него шел страшный ветер, и как  на
его, ставшей малиновой, лысине вздулась, толщиною  с  карандаш,  лиловая
жила, - весь класс дико и надрывно захохотал. Штейн же, откинув  голову,
со страдальчески закрытыми глазами, шибко стучал  ребром  своего  белого
кулака о парту, и лишь после того, как все успокоились,  вытер  глаза  и
сделал УФФ.
 
   Только спустя несколько месяцев мы поняли, до чего жесток, несправед-
лив и неуместен был этот хохот.
 
   Дело в том, что, когда случилась эта неприятность с Буркевицем, он  в
класс не вернулся, а на следующий день явился с чужим, с деревянным  ли-
цом. С этого дня класс перестал для него жить, он будто  похоронил  нас,
и, вероятно, и мы бы спустя короткое время о нем бы забыли, если бы  уже
через неделю-другую и нами и преподавателями не было бы  замечено  нечто
чрезвычайно странное.
 
   Странность же эта заключалась в том, что Буркевиц, троечник и  двоеч-
ник Буркевиц, начал вдруг неожиданно  и  крепко  сдвигаться  с  середины
классного копыта, и, сперва очень медленно, а потом все быстрее и  быст-
рее, двигаться по этому копыту в сторону Айзенберга и Штейна.