вниз и вбок наклонял голову, скашивал в сторону крапивного цвета глаза и
прикрывал рукою рот.
 
   Такаджиев был самым старшим и самым рослым  в  классе.  Этот  армянин
пользовался всеобщей любовью  за  свое  удивительное  умение  переносить
объект насмешки с себя самого всецело на ту скверную отметку, которую он
получал, при этом, в отличие от других, никогда не злобствуя на препода-
вателя и сам веселясь больше всех других. У него тоже, как и  у  Штейна,
было свое любимое выраженьице, которое возникло  при  следующих  обстоя-
тельствах. Однажды, при раздаче проверенных тетрадей, преподаватель сло-
весности, добродушный умница Семенов, отдавая тетрадь Такаджиеву и лука-
во постреливая глазками, заявил ему, что, несмотря на то, что  сочинение
написано прекрасно и что в сочинении имеется  лишь  одна  незначительная
ошибка - неправильно поставленная запятая, он, Семенов, принужден именно
за эту-то ничтожную ошибку поставить Такаджиеву кол.  Причину  же  столь
несправедливой, на первый взгляд, отметки должно видеть в том,  что  та-
каджиевское сочинение слово в слово совпадает с  сочинением  Айзенберга,
как равно совпадают в них - и это  особенно  таинственно  -  неправильно
поставленные запятые. И добавив свое любимое - видно сокола по полету, а
молодца по соплям - Семенов отдал Такаджиеву тетрадь. Но Такаджиев,  по-
лучив тетрадь, продолжал стоять у кафедры. Он еще раз переспросил  Семе-
нова - возможно ли, так ли он его понял, и как  же  это  мыслимо,  чтобы
так-таки совершенно совпали эти неправильно поставленные запятые.  Полу-
чив тетрадь Айзенберга для сличения, он долго листал, со все растущим  в
лице изумлением что-то сверять и отыскивать, и, наконец, уже в совершен-
ном недоумении, глянув сперва на нас, приготовившихся грохнуть  хохотом,
медленно-медленно поворотил изумленно выпученные глаза прямо на  Семено-
ва. - Таккая сафпадэние, - трагически прошептал он, поднял плечи и опус-
тил углы губ. Кол был поставлен, цена была как бы заплачена, и  Такаджи-
ев, на самом деле прекрасно владевший русским языком, просто пользовался
случаем, чтобы повеселить друзей, самого себя, да кстати  и  словесника,
который, несмотря на жесткую суровость отметок, любил смеяться.
 
   Таковы были точки нашего с концами примыкавшего к нам классного копы-
та, в котором все остальные ученики казались тем более отдаленными и по-
тому  бесцветными,  чем  ближе  размещались  они  к   середине   копыта,
вследствие извечной борьбы между двойкой и тройкой. Вот в этой-то  дале-
кой и чуждой нам среде находился Василий Буркевиц, низкорослый,  угрева-
тый и вихрастый малый, когда случилось с ним происшествие,  весьма  нео-
бычное в спокойно и крепко налаженной жизни нашей старой гимназии.
 
   4
 
   Мы были в пятом классе и был урок немецкого языка, который нам препо-
давал фонФолькман, совершенно лысый человек с красным лицом и белыми ма-
зеповскими со ржавчиной усами. Он сперва спрашивал Буркевица с места (он
его называл Буркевиц, ставя ударение на "у"), но так как кто-то навязчи-
во и громко суфлировал, то Фолькман  рассердился,  морковный  цвет  лица
сразу стал свекольным и, приказав Буркевицу отойти от парты и  встать  у
доски, буркнув - Verdammte bummelei - он уже любовно тянул себя за  тор-