час раздались смешки, у всех явилось подозрение, что это  шуточка,  -  и
подозрение это перешло в уверенность, а разрозненные  смешки  в  хороший
хохот, лишь только Яг, оборвав слова молитвы, обвел всех  нас  цыплячьим
своим, испуганно изумленным взглядом. Классный же наставник разволновал-
ся весьма и кричал на Яга и на нас всех, что если подобное случится  еще
и впредь, то он доведет дело до совета. И только через неделю, когда уже
все знали, что Яг из очень религиозной, ранее старообрядческой, семьи, -
то как-то раз, уже после занятий, этот же классный наставник, уже старый
человек, покраснев как юноша, внезапно подошел к Ягу и, взяв его за руку
и глядя в сторону, отрывисто сказал:  -  вы,  Егоров,  меня  пожалуйста,
простите. И, не сказав больше ничего, резко  вырвал  свою  руку  и  весь
сгорбленный, уже удаляясь по коридору, он делал руками  такие  движения,
словно схватывал что-то с потолка и резко швырял на пол. А Яг  отошел  к
окну и, стоя к нам спиной, долго сморкался.
 
   Но это было только вначале. В старших классах Яг,  по  выражению  на-
чальства, сильно испортился, и стал часто и много пить. Приходя утром  в
класс, он нарочно делал круг, подходил к  парте,  где  сидел  Штейн,  и,
грозно рыгнув, гнал все это, как дорогой сигарный  дым,  к  штейновскому
носу. - Надо быть европейцем, - пояснял он окружающим.  Хотя  Яг  жил  в
Москве совершенно один, снимал в особняке дорогие  комнаты,  получал  из
дому видимо много денег и часто появлялся на лихачах с женщинами,  -  он
все же учился ровно и очень хорошо, считался одним из лучших учеников, и
только немногим было известно, что он, чуть ли  не  по  всем  предметам,
пользуется репетиторской подмогой.
 
   Можно было бы сказать, что к нам троим - Штейну, Ягу,  и  мне,  этой,
как про нас говорили, классной головке, - весь остальной класс  примыкал
так, как к намагниченному бруску примыкает двумя  концами  приставленное
копыто. Одним своим концом копыто примыкало к нам своим лучшим  учеником
и, удаляясь от нас по копытному кругу,  согласно  понижающимся  отметкам
учеников, снова возвращаясь, соприкасалось с нами другим  своим  концом,
на котором был худший ученик и бездельник. Мы же, головка, как бы сопря-
гали в себе основные признаки и того и другого:  имея  отметки  лучшего,
были у начальства на счету худшего.
 
   Со стороны лучших учеников к нам примыкал Айзенберг. Со стороны  без-
дельников Такаджиев.
 
   Айзенберг, или как его звали "тишайший" был скромный, очень прилежный
и очень застенчивый еврейский мальчик. У него  была  странная  привычка:
прежде чем что-либо сказать или ответить на  вопрос,  -  он  проглатывал
слюну, подталкивая ее наклоном головы, и, проглотив, произносил  -  мте.
Все считали необходимым издеваться над его  половым  воздержанием  (хотя
истинность этого воздержания никем не могла быть проверена и меньше все-
го утверждалась им самим), и часто во  время  перемены  обступившая  его
толпа, с требованием - а ну, Айзенберг, покажи-ка нам твою последнюю лю-
бовницу - внимательно рассматривала ладони его рук.
 
   Когда Айзенберг говорил с кем-нибудь из  нас,  то  непременно  как-то