пыль с них стереть, обручи на рассохшейся кадке набить...  Уйма  всяких  дел
скопилась по дому!
     Михаил отправился под  угор,  на  свой  покос.  Вот  о  чем  надо  было
позаботиться в первую  очередь.  С  кормами  в  совхозе,  как  и  раньше,  в
колхозное время, было туговато. Прошка-ветеринар каждую весну  строчил  акты
об авитаминозе с летальным  исходом  (в  Пекашине  все  знали  эти  мудреные
слова), и вот те совхозники, у кого еще водились коровенки  и  овцы,  добрую
половину своих приусадебных участков засевали горохом, викой и овсом, а то и
просто запускали под траву.
     Целый месяц Михаил не был на своем пряслинском угоре  (так  ныне  зовут
угор против его нового дома) и как вышел к амбару да глянул  перед  собой  -
так и забыл про все на свете. Волнами, пестрыми табунами  ходит  разнотравье
по лугу (первый раз в жизни не видел, как одевалось подгорье зеленью), а  за
лугом  поля,  Пинега,  играющая  мелкой  серебристой  рябью,  а  за  Пинегой
прибрежный песок-желтяк, белые развалины монастыря, красная  щелья  и  леса,
леса - синие, бескрайние, до самого неба...
     В Москве чего только он не видел, куда только его не таскала Татьяна: и
на выставку народного хозяйства, и в Кремль, и даже в Большой театр, куда  и
иностранцам-то не всегда ход есть, а нет, все не то, все ерунда по сравнению
с этой вот доморощенной красотой, с этой ширью да с этими просторами.
     И он снова и снова делал заход глазами, жадно  ловил,  вдыхал  травяной
ветер, а потом не выдержал и безрассудно, как  молодой  конь,  со  всех  ног
ринулся под угор. А под угором он отбросил в сторону топор и - хрен с  вами,
дивитесь, люди! - начал кататься по траве.
     И еще одно мальчишество: не  дорогой,  не  тропинкой  пошел,  а  лугом,
целиной - пускай потом косарь клянет все  на  свете.  Шел,  срывал  на  ходу
борщевки, грыз их  сладкие  стебли  и  ногами,  коленями  переговаривался  с
разомлевшими на солнце травами...
     Под полоем, возле сельповского склада, кто-то косил на лошадях - так  и
вспыхивала на солнце белая голова.
     Это Михаила немало удивило. Почему на лошадях? Почему не  на  тракторе?
Слава богу, хватает нынче железа в деревне. А кроме того, что за болван этот
косильщик? Есть у него хоть одна извилина в башке? В  самую  жару  на  самое
пекло вылез - неужели нельзя сообразить, что лошадям сейчас легче под горой,
возле озерины? Нет, будь у него время, он  бы  не  поленился  -  растолковал
этому сукину сыну сенную политграмоту!
     Травяное поле у  Михаила  было  на  старых  капустниках,  напротив  его
старого дома, и он еще  издали  увидел:  хорошо  уродился  горох.  Ни  одной
проплешины, ни одной прели.
     Изгородь - от совхозных коней, - как он вскоре убедился, обоняя  вокруг
поле, тоже неплохо сохранилась. Нужно было заменить лишь кое-где  подгнившие
колья.
     За делом, за работой, по которой он  порядком  истосковался  в  Москве,
Михаил и не заметил, как подъехал косильщик. Увидел, когда тот его окликнул.
     - Дядя Миша, задымить е?
     - Какой я тебе, к дьяволу, дядя? Племянничек выискался!
     Но черта с два смутишь Борьку! Сверкнул на солнце белыми жерновами - не
рот, а целая мельница, вывернул:
     - А чего? Сам же в  позапрошлом  годе  сказал:  зови  дядей  Мишей.  Не
помнишь, на Октябрьской супротив школы пьяный встретился?