за полтора года вот так близко, лицом к лицу, а не издали, не украдкой видит
родного брата.
     За считанные мгновенья, за какие-то доли секунды отметила  для  себя  и
разросшуюся на висках изморозь,  и  незнакомую  раньше  мясистую  тяжесть  в
упрямом, начисто выбритом по случаю праздника подбородке, и новые морщины на
крепком, чуть скошенном лбу.
     - А-а, улыбаешься! Весело? Ребят на меня натравила и рада?
     - Брат, брат, опомнись!..
     Это не она, не Лиза закричала. Это закричал Петр,  который,  к  счастью
или к несчастью, в эту минуту вбежал в заулок с поля.
     - Дак ты вот как на меня! Плевать? Позорить на всю деревню?
     - Я без сестры не пойду, - сказал Петр.
     - Чего, чего?
     - Без сестры, говорю, не пойду.
     - Не пойдешь? Ко мне не пойдешь? - Михаил вскинул кулачищи: гора  пошла
на Петра.
     И вот тут Лиза опомнилась. Кинулась, наперерез кинулась Михаилу,  чтобы
своим телом закрыть Петра. Уж лучше пускай ее  ударит,  чем  брата.  Но  еще
раньше, чем она успела  встать  между  братьями,  сзади  плеснулся  какой-то
детский, щемящий вскрик.
     Лиза и Михаил - оба вдруг - обернулись. На  крыльце  стоял  Григорий  -
весь белый-белый и весь в слезах...

        ^TГЛАВА ПЯТАЯ^U

        "1 "

     От ставровской лиственницы до Пинеги рукой подать: под угор  спустился,
перемахнул узкую луговину в белых ромашках - и вот прибрежный ивняк, пестрый
галечник, раскаленный на солнце.
     А  Петр  выбежал  на  луговинку,  глянул  на  широкий  голубой   разлив
пекашинского луга слева и вдруг порысил туда, к родному печищу, - захотелось
к Пинеге сбежать той самой тропинкой, по которой бегал в детстве.
     Луг был скошен, сладко, до головокружения сладко пахло свежим сеном, но
где же люди? Неужели какой-то десяток белых бабьих платков, затерявшихся  на
Монастырском клину, это и есть "все сеноставы?
     Ему не  хотелось  сейчас  встречаться  с  пекашинскими  бабами.  Начнут
пытать, выспрашивать про Михаила, про Лизу - ловчить? Ужом извиваться? И  он
решил дать крюк. Но там, на Монастырском клину,  казалось,  только  этого  и
ждали. Закричали в один голос:
     - К нам, к нам давай! А потом со смехом:
     - Девки, девки, держите его!
     И вот уж две резвые девчушки, бойко выкидывая коленки из-под  цветастых
платьишек, кинулись наперехват его. И он уступил.
     Пекашинские бабы, а вернее сказать, старухи, похоже, не узнали его.
     - Да вы кого, девки, привели-то? - с деланным ужасом на лице заголосила
подслеповатая, высокая и сухая, как  Жердь,  Ульяна.  -  Ведь  это  мужик-от
чужой.
     - А нам все равно, скажите, девки, хоть свой, хоть  чужой:  не  проходи
мимо! А нет - бутылку ставь!