"1904-1954"

     Петр, оглядевшись вокруг, спросил:
     - Когда же это прах-то Ивана Дмитриевича перевезли?
     - Не перевозили. Ничего там  нету,  -  кивнула  Лиза  на  уже  обросший
розовым иван-чаем бугор. - Ины беда как ругают Анфису Петровну: слыхано  ли,
говорят, на пустом месте могилу заводить? А я дак нисколешенько не  осуждаю.
Везде земля одинакова, везде от нашего брата ничего не останется, а тут хоть
когда она сходит, поговорит  с  ним,  горе  выплачет.  В  городах  памятники
ставят, а Иван Дмитриевич не заслужил? Признано: зазря пострадал, а нет, все
на памяти Ивана Дмитриевича лагерная проволока висит...
     У давно осевших и давно затравеневших могилок  Степана  Андреяновича  и
Макаровны Лиза стояла молча, с виновато опущенной головой.  В  прошлом  году
какие-то волосатые дикари из города, туристами называются, ослепили  на  них
столбики - с мясом выдрали медные позеленелые крестики, и она до сих пор  не
собралась со временем, чтобы вернуть им былой вид.
     Ни единого слова, ни единого оха не обронила она и на могиле сына - при
виде светловолосого, улыбающегося ей с застекленной карточки Васи она всегда
каменела, - зато уж когда подошла да припала к  высокому,  заново  подрытому
весной и  плотно  обложенному  дерниной  холмику  матери,  дала  волю  своим
чувствам.
     Смерть матери была на ее совести.
     Семь лет назад 15 сентября  справляли  поминки  по  Ивану  Дмитриевичу.
Михаила да Лизу Анфиса Петровна позвала первыми - дороже всякой  родни  были
для нее Пряслины. Ну а как с коровами? Кто коров вместо Лизы поедет доить на
Марьюшу? Поехала мать. И  вот  только  отъехали  от  деревни  версты  две  -
грузовик слетел с моста. Семь доярок да два пастуха были в кузове -  и  хоть
бы кого ушибло, кого царапнуло, а Анну Пряслину насмерть -  виском  о  конец
гнилой мостовины ударилась...
     - Ой да ту родимая наша мамонька... Ой да ту чуешь, нет, кто  пришел-то
к тебе да приехал... Ой да уж любимые  твои  да  сыночки...  По  шажкам,  по
голосу ты их да признала...
     - Будет, будет, сестра, - начал успокаивать Лизу Петр, и она  еще  пуще
заголосила, запричитала. И тут Григорию вдруг стало худо - он кулем свалился
сестре на ноги.
     - Петя, Петя, что с ним? - закричала перепуганная насмерть Лиза.
     - А больно нежные... Без фокусов не можем...
     - Да какие же это фокусы? Что ты такое говоришь? - Григорий  забился  в
судорогах, у него закатились глаза, пена выступила на посинелых губах...
     Лиза наконец совладала с  собой,  кинулась  на  помощь  Петру,  который
расстегивал у брата ворот рубахи.
     - Голову, голову держи! Чтобы он голову не расшиб!
     Сколько времени продолжалась эта пытка? Сколько ломало  и  выворачивало
Григория? Час? Десять минут? Два часа? И когда он  наконец  пришел  в  себя,
Лиза опять начала соображать.
     - Может, мне за фершалицей да за конем сбегать? - сказала она.
     - Не надо, - буркнул Петр. - Первый раз, что ли?
     Бледного, обмякшего Григория кое-как подняли  на  ноги,  повели  домой.
Повели, понятно, задворьем, по загуменью, по-за баням - кто  же  такую  беду