Улыбаясь, всем лицом своим, всем видом своим выказывая радость - она  и
в самом деле радехонька была: первый человек в Пекашине была для нее  Анфиса
Петровна, - Лиза подхватила ее под руку, усадила на самое почетное  место  в
избе, а в душе-то, конечно,  была  согласна  с  братьями.  Голову  взмылило,
взбелило, как лен на осеннем лугу, располнела, раздалась, ноги как  колодки,
- что осталось от прежней Анфисы Петровны? Разве что только глаза. Все такие
же черные, властные, председательские глаза, как говаривали иной  раз  бабы.
От чая гостьи все как одна  наотрез  отказались  -  только  что,  мол,  дома
сидели-наливались, - и Лиза стала угощать их вином: к  початой  бутылке,  из
которой отпила с братом, выставила еще  "малыша"  -  всю  наличность,  какая
имелась в доме.
     - У-у, праздник-от, праздник-от у нас, бабы! - загудели старухи.
     - Вот это встретины дак встретины!
     - Ну, здорово жить, гости дорогие! Вот какие вот умники-разумники все у
Пряслиных! У нас и  на  работу  и  с  работы  с  рылом  мокрым  идут,  земле
кланяются, а тут сколько лет с сестрой не виделись - как стеклышки!
     В общем, начали гладью - на все лады расхваливали Петра и  Григория,  а
кончили, как это часто и бывает, когда вина мало, гадью: того  же  Петра  да
Григория шерстить стали - почему не женаты.
     - Да отстаньте вы к лешому! - с ухмылкой ответила за них Фекола  -  два
уха. - Женилка, скажите, еще не выросла.
     - Это в тридцать-то шесть лет не выросла? - заохала и замотала  головой
Маня-коротышка. Нарочно замотала, чтобы масла в огонь подлить. - Да когда же
она вырастет-то?
     - Ладно, монахи, бывало, до ста жили и не грешили.
     - Да пошто не грешили-то? В Пекашине все от монахов,  вся  порода  наша
монашья - разве ты не слыхала, Уля?
     - А у меня Иван третей раз женился, -  сказала  Александра  Баева.  (От
нее-то уж Лиза не ожидала таких речей. Неуж вино заговорило?) -  Третей  раз
девку взял. Мама, говорит, те,  говорит,  были  до  меня  откупорены,  а  я,
говорит, из чужой посуды пить-исть не жалаю...
     Первой встала Дарья Софрона Мудрого: человеку, может, двух месяцев жить
на этом свете не осталось - неуж такие  глупости  слушать?  А  потом  вскоре
поднялась и Анфиса Петровна. Лиза проводила ее до задних  воротец,  а  когда
вернулась  в  избу,  бабы  уж  сменили  пластинку  -  по   Анфисе   Петровне
прокатывались. И пуще всех Манякоротышка:
     - Эдак, эдак она голову-то несет! Мы не люди - сидеть с вам не желам...
     - Да, да, - поддакивала ей Фекола, - полегче бы нос-от  задирать  надо.
Не шибко от нас ушла. Тридцать пять монет пензия - тоже не гора золота.
     - И Родион не в больших перьях! У меня  Октябрина  до  самого  высокого
образованья дошла, да я разве чего говорю? А у ей за рулем сидит, керосинкой
правит - мало ноне таких?
     Петр, сидя на отшибе, у рукомойника, во все глаза смотрел на сестру: не
понимал, что все это значит. Не понимал, как можно так  об  Анфисе  Петровне
говорить. А Григорий  по  голубиной  кротости  своей  даже  и  взглянуть  не
решался:  голову  опустил  и  только  что  не  плакал.  И  Лиза   подбирала,
подыскивала  в  своем  уме  слова  (как  бы  помягче,  побезобиднее  сказать
старухам) и не нашла подходящих слов.
     Сердце закипело - на кого руку подняли! - рубанула сплеча:
     - Ну вот что, гости дорогие! Кого хошь задевайте,  об  кого  хошь  зубы