лавки в избе, заведенные Степаном Андреяновичем, сохранила) и  направился  к
зыбке.
     Она вся замерла: что-то сейчас будет?
     А Петр подошел к зыбке, раздвинул старые платьишки, сказал:
     - Ну, долго вы еще, сони, будете скрываться от дядей?
     Григорий завсхлипывал - верно, и он не ожидал такого от брата, - а сама
Лиза, чувствуя, что вот-вот расплачется от радости, выбежала в сени... Когда
она, виновато горбясь, вернулась в избу, малые двойнята были на  полу  и  их
забавлял Григорий ("Коза-коза..."), а Петр  сидел  у  раскрытого  окошка  и,
похоже, смотрел на зеленое подгорье, на старую развесистую лиственницу.
     - Татьяна-то тебе пишет?
     Заговорил сразу, с прежней хмурью на лбу - отвык, видно,  за  эти  годы
сердце настежь держать.
     - Какие мне письма от Татьяны. - Лиза заняла свое хозяйкино место сбоку
заснувшего самовара. - Хорошо хоть от брата не отвернулась.
     Некоторое время, покачивая головой,  она  старательно  разглаживала  на
колене платье, а потом вдруг слезы к горлу подступили - опять навзрыд:
     - Кабы вы от меня отвернулись, все бы мне не так обидно было. Не  много
я вас тешила - бывало, разве чаем когда напою да сухарь суну, а ведь ей-то я
поделала добра, послужила... Михаил - десятилетку кончила: как хошь,  девка,
учить дальше не могу, сама видишь, какие у колхозника доходы. А я: нет, нет!
Хоть одного Пряслина да выучим в институте. И уж я, ребята, - с места мне не
сойти - все, все, что у меня было, ей отдавала. Деньги велики  ли  студентам
платят, ладно - овцу одну  выкормлю,  другую  выкормлю,  луку  на  лесопункт
свезу, продам: учись, девка! Покудова жива, не будешь мереть с  голоду.  Але
платье, одежу взять. Все твое, что в дому есть. В самое  раздетое,  в  самое
безлопотинное время как картиночка ходила. Думаю,  я  никакой  молодости  не
видела, пущай хоть  она  покрасуется.  Але  на  каникулы-то  летом  приедет!
"Сестра, я у тебя буду жить. Там, у Михаила, и без меня негде  повернуться".
Живи, живи, девка. Передние избы раскрою, как барыня, как принцесса из одной
горницы в другую похаживает... Все позабыто, все не  в  счет.  Вишь,  сестра
опозорила ей, в Москве ей мои дети жить мешают...  Ладно,  -  махнула  рукой
Лиза. - Чего это мы кости родной сестре перемываем? То и ладно, то и хорошо,
что высоко взлетела. Радоваться надо, а не скулить. -  И  заговорила  уже  с
восхищением: - Ну бес, ну бес девка! Со счастьем родилась, да ведь надо было
это счастье-то выждать. До двадцати восьми годков сидела  в  девках,  ждала,
пока цыганкино гаданье исполнится.
     - Какое гаданье?
     - Да разве вы не  помните?  Цыгане  тут  раз  зиму  жили,  у  Семеновны
покойной в дому стояли. Нет, это, наверно, уж после вас, когда  вы  в  город
уехали. Ничего люди, хоть и говорят, что вор на воре, а  у  нас  лучинки  не
тронули. Старуха у  них  была,  Максимиха,  старая  такая,  вся  седая,  нос
крючком. Вот она и  нагадала  нам  с  Татьяной.  Мне  сразу  сказала:  тебе,
говорит, век горевать, век куковать. Так оно и вышло: век не мужья жена,  не
законная вдова. А у Татьяны ручку-то взяла, аж прослезилась  даже.  Ей-богу.
Вот, говорит, у кого рука-то из  золота  чистого  отлита.  Высоко,  говорит,
взлетишь, высокого лету птица, на самой Москве гнездо совьешь... И вот  ведь
какая стойка, какая  выдержка  у  человека!  До  двадцати  восьми  годов  не
потеряла головы, не свернула в сторону. А уж женихов-то у ей  было!  Косяки.
Стаи. Сами знаете, в маму  красой,  не  я,  страховидина.  Девки  все  глаза