Трезветь он немного начал, когда вышел с почты да увидел пьяный трактор
на дороге, который так и кидало из стороны в сторону (как потом  выяснилось,
Васька-тракторист и  в  самом  деле  был  под  сильными  парами  -  на  угол
сельсоветского склада наскочил, сукин сын).
     Да, подумал Петр, в Пекашине порядок наводить надо. Но не порет  ли  он
горячку? С четырнадцати - пятнадцати лет в городе  -  не  отрезанный  ли  он
навсегда ломоть? Приживется ли снова в деревне? И уж  вовсе  показалась  ему
мальчишеством его недавняя мечта заменить  Михаила  в  пряслинской  упряжке,
Михаила, который самой природой был создан для этой роли.
     Петр, однако, недолго предавался унынию, потому что очень уж дорог  ему
был тот недавний порыв, который таким светом осветил его душу. И  он  сказал
себе: чего раньше времени каркать? Поживем - увидим.

        ^TГЛАВА ДЕСЯТАЯ^U

     Для него теперь не было дневной жизни. Днем он не мог взглянуть людям в
глаза, беспечно, как прежде, пропахать из конца в конец  Пекашино.  Днем  он
отлеживался на подворье у Марфы Репишной, в тесном  бревенчатом  срубике,  в
котором окончил свои земные дни Евсей Мошкин.
     Жизнь для него начиналась лишь вечером, когда осенняя темень  накрывала
землю. Вот тогда он выбирался из своего логова, жадно, полной грудью  вдыхал
свежий вечерний воздух, разминал затекшие ноги.
     По деревне шел медленно, принюхивался к ее привычным вечерним  запахам,
вслушивался  в  знакомые  голоса  в  заулках,  с   ненасытным   любопытством
вглядывался в ярко освещенные окошки  домов,  а  если  попадались  навстречь
люди, замирал, не шевелился, пока не проходили мимо.
     Так доходил он до Анфисы Петровны и тут стоп: дальше дороги для него не
было. Он даже посмотреть не решался в ту сторону, где  стоял  разоренный  им
дедовский дом...
     Больше всего его тянули к себе два дома - дом Михаила  и  дом  покойной
Семеновны, в котором теперь жила с братьями Лиза.
     К Михаилу на усадьбу не попадешь - собака, и  он  довольствовался  тем,
что подолгу, чуть ли не часами простаивал возле  его  бани.  В  непроглядной
темени звонко, раскатисто играла стальным  кольцом  входная  калитка,  и  он
сразу узнавал  своего  бывшего  дружка-приятеля  -  по  поступи,  тяжелой  и
основательной, как все, что делал Михаил, и,  конечно  же,  по  пряслинскому
запаху: солнцем, хлебным духом, конем вдруг прорежет ночь.
     На Лизу, на ее домашнюю жизнь с братьями  и  детьми  он  смотрел  через
окошко. Окна у Семеновны низкие - на аршин  дом  врос  в  землю,  -  и  если
глянуть поверх занавески, то вся изба у тебя как на ладони.
     И вот каждый вечер одно и то  же  виделось  ему:  годовалые  ребятишки,
ползающие по просторному некрашеному полу, Петр и Григорий - то за столом за
какой-нибудь домашней работой, то за книгой, за газетой - и она,  Лиза,  его
бывшая жена...
     Близко, совсем рядом была Лиза, одна рама, одно стекло разделяло их,  и
в то же время она была невообразимо, недосягаемо далеко от него. Как звезда.
Как другая планета...
     В тот день, когда он решил навсегда исчезнуть из Пекашина (да и  только
ли из Пекашина?), он вышел из дому рано утром, подтянутый, чисто выбритый, с
железной лопатой в руке.