Лиза ахнула:
     - Ну, Петя, Петя!.. Вот теперь и я нисколешенько тебя не боюсь.
     - А раньше боялась?
     - Да больно-то, может, и не боялась, а все не прежний, все какой-то  не
такой.
     Да, он вернулся, к тому, от чего открещивался и  отгораживался  столько
лет. Вернулся к брату, к жизни, к себе.

        ^TГЛАВА ДЕВЯТАЯ^U

        "1 "

     Здравствуй, сестра!
     Пишет тебе твой братец-бандит, отпетая  голова,  лагерник  и  тюремщик,
который всех Пряслиных опозорил. А может, уже и не братец, может, отказались
за это время от меня, потому как врать не стану: письма от вас еще в колонии
не принимал, отказывался. В общем, двадцать  лет  ни  перед  кем  головы  не
клонил, ни одного стона не дал, а сегодня плачу не плачу, реву  не  реву,  а
так к горлу подкатило, что сам первый за карандаш взялся.
     Начну по порядку.
     Утром вызывает к себе начальник, думаю: карцер - крепко ночью гульнули,
много было звука; а начальник с порога: "Пришло  помилование,  Пряслин.  Так
что с завтрашнего дня имеешь свободу".
     Ну не это сразило меня. Не амнистия. Я, покуда он  эту  бумагу  мне  не
подал,  и  слушал-то  вполуха  -  артист  тот  еще,  все   с   шуточками   и
прибауточками, а сразило меня наповал то, что он сказал: "Не знаю,  Пряслин,
кто за тебя там хлопочет, кому ты нужен, а будь  моя  воля,  я  бы  тебя  не
выпустил. Не верю, что человеком станешь. Ну  да  ладно,  говорит,  погуляй,
снова встретимся".
     И вот вышел я от начальника, солнышко, вся моя шушера: что и как? А что
- как? Что я могу сказать, когда я и сам, как начальник, думаю: кому  я  это
там, на воле, нужен, кто за меня так старается?  Дружки-приятели?  Да  какой
ход у шпаны в Президиум Верховного Совета РСФСР!
     Всех перебрал, всех пересчитал, кого знал и встречал за свою  жизнь,  и
вот, сестра: кроме тебя, некому. Потому что ежели и есть  кто  на  свете,  у
кого еще болит обо мне сердце, дак это у  тебя  да  у  мамы.  Ну  а  что  за
хлопотунья из нашей мамы, мы знаем, так что  ты.  Ты  решила  из  ямы  брата
выволакивать - больше некому.
     Двадцать лет я про дом не думал, мать даже родную не вспоминал,  а  тут
все вспомнил, всех перебрал: тебя, маму, Пинегу, Михаила... Сказать это моей
шалаве, о чем тут их пахан задумался, о чем помышляет, - не поверят. А  ведь
и у меня мама есть, есть сестра. Про братьев не говорю. Михаил на том  свете
меня встретит - отвернется, двойнята тоже чистенькие,  от  грязи  всю  жизнь
рыло воротят, сестра Татьяна не в счет. Только на тебя да на маму и  надежда
вся.
     А не испугаетесь, ежели нагряну?  Страшный  я  стал.  Волосы  выпали  -
плешь, зубы железные, весь разрисован - в баню  с  людьми  зайти  нельзя,  и
зовут Дедом. Да, в пятнадцать лет стал  Дедом,  когда  меня  в  эту  колонию
прислали. На воспитание.
     Эх, дураки, дуроломы! Они думают, там человека делают. Делают, да  весь