по утрам Звездоню в поскотину, - брат рядом встал. Сорвал  бурую  запоздалую
малинину в угоре на мызе - опять брат. И так везде, на каждом шагу, у каждой
лесины, у каждой кочки. Даже когда ребятишки-удильщики попались на  глаза  у
реки, не одного себя вспомнил, а вместе с Григорием.
     Вдоль Пинеги, через густой задичавший ивняк, под которым чернела Лунина
яма, мимо бывших леспромхозовских, а ныне сельповских  складов  Петр  прошел
под родное печище, спустился на берег, усыпанный цветной галькой, попробовал
рукой воду.
     Вода была теплая, летняя, но по-осеннему чистая и прозрачная, и,  когда
прошла рябь, он долго всматривался  в  свое  бородатое  лицо  с  морщинистым
широким лбом.
     Все началось с Тани, с веселой  черноглазой  медсестры,  с  которой  он
познакомился в те дни, когда Григорий лежал в больнице. И вот  надо  же  так
случиться! Григорий возвращается из больницы,  к  своему  дому  подходит,  а
навстречу Таня. Увидела Григория, всплеснула  руками:  "Что,  что  с  тобой,
Петя? На тебе лица нет". И со слезами бросилась на шею ошеломленному брату.
     В эту самую минуту, на двадцать восьмом году жизни Петр понял,  что  он
всего лишь двойник, тень своего брата. Понял и решил: отгородиться от брата,
стену возвести между собой и братом.
     Восемь лет возводил он  стену.  Восемь  лет  сушил,  замораживал  себя,
восемь лет парился под бородой, вытравлял из себя бесхитростную открытость и
простодушие, чтобы только не  походить  на  брата.  А  чего  достиг?  Лучше,
счастливее стал?
     Нет, нет! Самые счастливые, самые богатые годы у него в жизни те, когда
он душа в душу жил с братом, когда оба они составляли единое целое, когда на
все смотрели одними глазами, одинаково думали и когда, как говаривала  Лиза,
им снились одни и те же сны.
     Ошеломленный этим открытием, Петр поднялся в крутой,  глиняный,  сплошь
источенный ласточками берег и долго лежал обессиленно  на  зеленом  закрайке
поля.

        "4 "

     - Ну как поживаем, брат?
     Он  спросил  это  с  таким  участием,  с  такой  заинтересованностью  и
задушевностью, словно давным-давно не видел Григория. Да это и на самом деле
было так. Жили под одной крышей, сидели за одним столом, каждый день с  утра
до вечера мозолили друг другу глаза, но разве видел он брата?
     Святые, непорочные глаза Григория не дрогнули от удивления - он знал, с
чем пришел брат, - и все же счастливая улыбка, легкая  краска  разлилась  по
его льняному бескровному лицу.
     У  Петра  перехватило  дыхание.  Он  схватил  на  руки   перепуганного,
перепачканного в песке племянника, закричал:
     - Дери дядю за бороду, пока не поздно!
     Через полчаса борода пала.
     Лицо стало непривычно голое, легкое, и память перенесла его к тем дням,
когда старший брат, возвращаясь весной с лесозаготовок,  в  первый  же  день
спускал с них, малоросии, отросшую за зиму волосню.
     Улыбаясь какой-то новой, давно забытой улыбкой, Петр вышел на крыльцо и
столкнулся с возвращающейся с телятника сестрой.