подхватил  его  на  пинежском  тракте  вскоре  после  пилегодской  росстани,
нежданно-негаданно.   Ехали,   тряслись   на   корневищах   старой,   вдрызг
разъезженной, размолотой дороги - и вдруг впереди картинка  из  времен  царя
Гороха: древняя бабка, вышагивающая с клюкой. Вмиг догнали, дали тормоза.
     - Садись, старая!
     - Спасибо, родимые. Своим ходом пойду.
     - Садись, говорят. Кто теперь пешком ходит!
     - Нет, нет, спасибо, христовые. Меня и свои могли подвезти. И у сына  и
у зятя железные лошадки есть. Да я по обвету.
     - По обвету? - Шофер захлопал мальчишескими глазами: слыхом  не  слыхал
ничего такого.
     - По обвету. На могилке у Евсея Тихоновича положила побывать.
     - Зачем?
     - Зачем на могилке-то? А для души. Праведник большой был.
     - Это тот-то старик большой праведник, который по пьянке в силосную яму
залез? - Парнишка больше  не  пытал  старуху.  Ему  сразу  все  ясно  стало:
чокнутая. Дал газ и покатил дальше.
     А Егорша вдруг присмирел, притих, задумался, а потом и с  машины  слез.
Вдруг все накатило-нахлынуло разом: смерть Евсея, встреча с Подрезовым, дом,
Лиза, дед... - нечем стало дышать в кабине, петлей перехватило горло.
     И вот началась какая-то небывалая, ни на что не похожая доселе жизнь...
     Шел пехом, ничего не желая и никуда не спеша, весь настежь  распахнутый
и раскрытый, первый раз в жизни не стыдясь своей лысины. Да, шляпу с  головы
долой - и кали, жарь, солнце, смотрите, сосны и ели.
     Первую ночь он провел у костра возле порожистой речонки,  где  чересчур
загляделся на играющую на вечерней заре рыбешку, а потом ночлег под открытым
небом, под звездами, у зарода, в лесной избушке вошел у него в  привычку.  И
питался он тоже когда чем придется -  когда  размоченным  в  ручье  сухарем,
когда печеной  картошкой,  ягодой.  Но  удивительно  -  никогда  еще  он  не
чувствовал себя так легко, так бодро, как  в  эти  дни,  и  никогда  еще  не
доставляли ему столько радости, столько счастья  такие  пустяки,  как  запах
дыма, шорох падающей с дерева сухой прошлогодней шишки,  как  полыхающая  на
солнце рябина. Ну а когда он по утрам  слышал  тоскливые,  прощальные  песни
журавлей, у него на глазах выступали слезы.
     Господи, как он, бывало, не издевался и не потешался над Михаилом,  над
Лизой, когда те заводили свои молитвы насчет всей этой  природности!  А  что
сам сейчас делает? Неужели нужно было двадцать лет побродяжить по Сибири, по
Дальнему  Востоку,  пройти  через  смерть  Евсея  Мошкина,  заживо  потерять
Подрезова, чтобы и у него защемило сердце,  чтобы  и  у  него  глаза  заново
увидали мир?

        "2 "

     На Усть-Сотюге он разжег огонь, полежал  на  зеленом  лужку,  зарывшись
босыми разгоряченными ногами в прохладную шелковую отаву, посидел у речки  -
нельзя было не посидеть у реки своей молодости, на которой  держал  фронт  в
Великую Отечественную, - а потом, свежий, передохнувший, пошел на свидание с
Красным бором.
     Да, на свидание. На свидание с красноборскими соснами. Потому что - что
это такое? Прошел-прошагал добрую  треть  Пинеги  -  и  ни  одного  стоящего