в сельсовете записывала. Пришла: "Не знаю, так, нет сделала: Михаилом  парня
назвала. Охота, говорит, чтобы еще один Михаил в Пекашине вырос..." Вот ведь
как дело-то было. Дак при чем тут я? Не переписывать же мне было идти.
     - Не горюй, сестра! Без детей тоже не жизнь.
     - Да это так, так, Петя, - с живостью ухватилась за слова брата Лиза. -
Все-таки у меня опять какая-то забота, верно?  Только  срам,  срам,  ребята!
Коровы-то все придивились, не то что люди.  А  Павел-то  Кузьмич,  офицер-то
мой,  где,  спросите?  Отпустила  я  его,  ребята,  на  все  четыре  стороны
отпустила, алиментов даже не потребовала. Что же, у него жена, у него  дети,
дочь-невеста. Узнал, что я в тягости, насмерть  перепугался.  "Ну,  говорит,
теперь я погиб. И дома узнают - жизни не будет, и со службы попрут".  Ну,  я
подумала-подумала: да иди ты с  богом.  Чего,  думаю,  всех  разорять,  всем
мучиться, раз сама виновата...
     Все. Распустилась, вздохнула всей грудью,  даже  голову  от  облегчения
откинула.
     Нет, нет, она не сидела с опущенной головой, она и  раньше,  до  этого,
жадными глазами вглядывалась в родных братьев. А как же  не  вглядываться  -
столько годов не видела! Но только сейчас, только в эту  минуту,  когда  она
вся сполна выговорилась, когда сполна очистилась сама, только в  эту  минуту
она увидела братьев такими, какие они есть.
     Увидела и ужаснулась.
     - Ты что, сестра? - спросил Петр.
     - Ничего, ничего. Это я от радости, от радости...
     А уж какая там радость... То есть радость была,  и  радость  великая  -
братья приехали, братья родные у нее в гостях. Но как  же  она  сразу-то  не
увидела, не распознала беду?
     Все считала, все думала: Григорий у них болен,  Григорий  разнесчастный
человек. Да так оно и было: на всю жизнь, до скончания дней своих инвалид  -
что же еще страшнее? И худущий - страсть. Как  льдинка  весенняя  -  вот-вот
растает...
     Но Григорий-то болен, а Петр еще больше болен - вот  что  сейчас  вдруг
поняла Лиза. Но она не дала ходу своим думам.  Увидела  -  Петр  и  Григорий
водят глазами по избе,  по  некрашеному  полу,  по  неоклеенным  бревенчатым
стенам со старыми сучьями и щелями, сказала:
     - Что, ребята, насмотрелись у брата богатства - глаза режет  моя  голь?
Не от бедности, не от  бедности  это.  Нашла  бы  я  денег-то  и  пол  чтобы
покрасить, и стены в обои взять, да я,  ребята,  так  рассудила:  ничего  не
менять. От тати карточки не осталось, тогда  моды  не  было  сниматься,  дак
пущай дом заместо карточки будет. Так я рассудила.

        "2"

     Гости были самые дорогие, самые желанные. За все эти два года,  что  не
заглядывал к ней старший брат, а может и больше (Михаил все-таки  под  боком
живет), у нее не было в доме таких гостей. И она - сама  чувствовала  -  вся
сияла, вся лучилась от счастья, от радости, и это счастье,  эта  ее  радость
мало-помалу стали передаваться и Петру - о Григории говорить нечего: от того
в ночи свет. Сперва разгладились на лбу  морщины,  приобмякли,  распустились
губы, потом снял туфли, а потом и верхнюю рубаху долой: дома...
     Но окончательно доконал ее Петр, когда вдруг поднялся с  лавки  (она  и