одной подушке сидел, когда перебрасывал его из одного конца района в другой.
И если какую-то секунду спустя  он  вступился  за  Софью  (она-де  за  тебя,
Евдоким Поликарпович, переживает, ей-де положено как  хозяйке  останавливать
нашего брата), то вступился скорее по обязанности, чем по зову сердца.
     Подрезов ноль внимания на его слова. Он будто не слышал, даже головы не
повернул в его сторону, и в этом, к радости  Егорши,  тоже  угадывалась  его
прежняя натура: шептунов не слушаю, своя голова на плечах есть.
     Время тянулось томительно.
     Егорша опрокидывал рюмку за рюмкой (по знаку Подрезова Софья каждый раз
подливала ему), посматривал в окошко (ничего видок, дыра,  конечно,  жуткая,
но летом, кто любит природность,  можно  жить),  а  сам  все  ждал,  ждал  с
трепетом, с пересохшим, заклекшим, как земля в  засуху,  горлом:  когда  же,
когда же  Подрезов  подаст  сигнал  рассказывать  про  Сибирь,  про  дальние
странствия?  Ну  говорить  не  может  -  свалилась  беда  непоправимая,  что
поделаешь. Но понимать-то ведь понимает -  вон  ведь  как  глазом-то  водит,
Софью поучает.
     Подрезов сигнала не давал. И Егорша начал уже  терять  терпение,  начал
приходить в отчаяние. Да что же это такое? За каким он дьяволом  всю  Пинегу
прошагал? Затем, чтобы рюмки эти хлопать?
     Егорша только что не рыдал - про себя.
     Ну как он не понимает, как не догадывается, зачем он к нему попадал? Да
он к отцу родному, будь тот жив, к матери так не бежал бы, как к нему!..
     А может, Евдоким Поликарпович не  узнал  его?  -  пришло  ему  вдруг  в
голову. Может, он его за кого другого принял?
     Выяснить это так и не удалось, потому что Подрезов, на его беду,  вдруг
начал зевать, а потом даже глазами слепнуть, и Софья в конце концов потащила
его отдыхать на другую половину.

        "2 "

     Софья не выходила  из  дома  долго  -  может,  двадцать  минут,  может,
полчаса, - и все  это  время  Егорша,  сидя  на  крыльце,  лениво  попыхивал
сигареткой (в Пиляди и днем комары) и посматривал  на  затравеневшую  улицу:
пройдет ли хоть одна живая душа? Ну, взрослые на работе - в лесу,  на  поле,
где еще, - а ребятишки-то где?
     И он спрашивал себя: как всю эту глухоту и нелюдь  переносит  Подрезов?
Зачем забрался сюда, на край света?
     Самое простое объяснение, которое приходило в голову,  -  пенсионерская
блажь. Развелось нынче стариков - хлебом не корми, а дай речку, лесок и  все
такое протчее, а тут этого добра навалом.  Но  ведь  Подрезов-то  из  другой
породы. Подрезов не будет, как тот ученый хмырь, с которым он, Егорша,  один
месяц в Сибири по тайге кантовался, целыми днями  сидеть  у  муравейника  да
смотреть на него через лупу. Ему человечий муравейник дай, да  чтобы  в  том
муравейнике он на самом видном месте был,  да  чтобы  самые  тяжелые  бревна
таскал!
     Наконец выползла из дома Софья. Задом, босиком и на цыпочках - вот  как
ее вымуштровал муженек. И двери в избу и в сени оставила открытыми  -  чтобы
по первому зову быть под рукой у хозяина.
     Присев рядом, облегченно перевела дух:
     - Ну, слава богу, утихомирился.