двухдневного дождя выглянуло солнышко.
     Егорша недоверчиво повел вокруг глазами - не ошибся ли он?
     Нет, дом крайний, черемушка за домом  растет,  скворечница  на  высоком
шесте - все так, как говорила встреченная на улице старуха.
     - Дед, где тут Евдоким Поликарпович живет?
     - Да ты откуда будешь-то? Разве не знаешь Евдокима-то Поликарповича?
     Из сарая, что за самым крыльцом, вышла немолодая уже женщина, и  Егорша
сразу узнал Софью: все такая же крепкая, сбитая, хоть в сани запрягай. И тут
уж сомнений больше не оставалось.
     Он назвал себя, обнялся со всплакнувшей Софьей, затем  на  лицо  улыбку
радости - и не в таких переделках бывал! - и к Подрезову:
     - Ну, принимай блудного сына, Евдоким Поликарпович!
     Подошел, лихо щелкнул каблуками, руку  к  шляпчонке  -  Подрезов  любил
дисциплинку! - и только после этого протянул руку.
     - Ты сам, сам руку-то у него возьми. Ему ведь не поднять, -  подсказала
Софья.
     Егорша и это проделал не  моргнув  глазом  -  жамнул  холодную,  совком
свесившуюся с колена, недвижную кисть руки с фиолетовым окрасом.
     Подрезов улыбнулся.
     - Узнал, узнал тебя! - обрадовалась  Софья.  -  Ну  приглашай,  Евдоким
Поликарпович, гостя в избу. Подрезов что-то промычал.
     - Так, так мы ноне, - вздохнула Софья. - Не говорим. Да и не ходим. - И
тут она подошла к мужу, поставила его на ноги, затем крепко обхватила  рукой
в поясе и, как куль, поволокла в сени.
     Егорша сразу узнал подрезовские апартаменты по инструменту.  Вся  стена
от порога  до  первого  окошка,  где  обычно  ставят  кровать,  была  забита
поблескивающими стамесками, долотами, напарьями, сверлами, и  тут  же  стоял
немудреный верстак. И еще из  прежнего  в  избе  были  агитационные  плакаты
Великой  Отечественной,  расклеенные  по  всем   стенам,   уже   выгоревшие,
поблекшие,  кое-где  надорванные:  разгневанная  Родина-мать,  "Идет   война
народная", "Что ты сделал сегодня для победы?"...
     Меж тем Софья сняла с Подрезова ватник,  шапку,  посадила  к  столу  на
хозяйское место, а сама стала накрывать - не по годам быстро, проворно и при
этом еще ни на минуту не спуская глаз с мужа.
     Эх, по-бывалошному какое бы это счастье -  сидеть  за  одним  столом  с
самим Подрезовым! Рассказов потом на полгода: "Подрезов  сказал...  Подрезов
посмотрел... Подрезов дал прикурить..." А  сам-то  подрезовский  бас,  когда
хозяин в настроении! Как майский гром раскатывается.
     Сейчас Подрезов будто какой святой, давший обет молчания: ни  слова  не
услышишь. Да и вообще Егорша никак не мог привыкнуть к его  нынешнему  виду:
голова острижена, плешь  на  голове,  голубенькие,  небесные  глазки  как  у
блаженного, и все улыбается, все улыбается, как будто он решил задним числом
отулыбаться за всю прошлую жизнь.
     Но раз все-таки Подрезов показал свою прежнюю натуру - это когда  Софья
хотела взять у него рюмку. Вмиг полетела на пол чашка, сахарница  и  рык  на
всю избу.
     - Ну-ну, не возьму, - перепугалась Софья. - Я  ведь  думаю,  чтобы  все
ладно-то было.
     А Егорша в эту минуту просто расцвел, в один миг двадцать  лет  с  плеч
долой - так и дохнуло теми счастливыми временами, когда он с  Подрезовым  на