Начальство попервости чувствовало себя неловко. Никак не ожидали, что в
такой скудости жил покойник, которого только что возносили до  небес.  Да  и
хозяйка на всех тоску черную наводила.
     Евдокия за эти три дня стала старухой -  вот  что  значит  из  человека
вынуть душу. А из нее вынули. Кляла, ругала всю жизнь мужа, а что без  него?
День без солнца, ночь без луны.
     В общем, если бы не Раиса да не  ее  обходительность  -  хоть  беги  из
Дунаевского дома. Потому что Евдокия как села к печи у  рукомойника,  так  и
сидела. Ничего не  видела,  ничего  не  слышала.  Только  время  от  времени
вздрагивала всем телом да коротко вскрикивала: ой!
     А Раиса (она подавала на стол) одному ласковое словцо сказала,  другому
(умеет, когда захочет) - смотришь, и поуютнее на душе стало  (все  люди),  а
потом, когда стопки две пропустили и вообще пришли  в  норму,  кое-кто  даже
глазом за Раису цепляться стал. В черном, как положено,  вся  в  черном,  да
разве бабью красу тряпкой укроешь?
     Михаил  -  они  с  Филей-петухом,  да  с   Ваней-трактористом,   да   с
Ванечкой-механизатором (так называли Ивана Рогалева да  Ивана  Яковлева  меж
собой) сидели на озадках, почти у самых дверей - все  ждал,  когда  начнутся
разговоры. Большие мужики собрались, а поминки настраивают, - даже у  ихнего
брата, работяг, иной  раз  бывает,  костры  загораются,  -  но  нет,  ничего
особенного не услышал. Не раскачались еще? Время не подошло?
     А его товарищам и дела до всего этого не было. Начальство само по себе,
по своим свычаям-обычаям поминает, а мы по своим.  Опрокинули  один  стакан,
опрокинули другой, и пошла беседа: какой в этом году будет осенний  полаз  у
семги, удастся ли  освежиться,  удастся  ли  хоть  раз  пошарить  в  Пахиных
владениях.
     Михаил не пил. Он только пригубил, когда сказали:  да  будет  покойному
земля пухом. Не мог пить. Не такие сегодня  поминки,  когда  вино  само  рот
ищет. Все ему не по себе было. И то, что на поминках все люди, которых он ни
разу у живого Калины Ивановича не видел, и то, что у Петра Житова за дорогой
уже запели (черт знает что за порядки пошли - на похоронах петь!), и то, что
Таборский опять выпередился.
     В клубе да  на  кладбище  на  глаза  не  лез  -  сгинул,  сквозь  землю
провалился. Не у дел. Калина Иванович не жаловал,  а  Евдокия,  та  и  вовсе
терпеть не могла,  просто  отворачивалась,  просто  крестилась,  когда  мимо
проходил, - чего выставлять себя напоказ? А тут только  кое-как  у  Дунаевых
угнездились (человек двадцать пять набилось в маленькую горенку) - он.
     Евдокия, как ни была убита, глаза вытаращила. Да что - не простой день:
не дашь от ворот поворот. Вот так Таборский и попал за поминальный стол.
     Сперва пристроился к ним, работягам, на самой  Камчатке,  у  порога,  а
потом пропел слово вовремя - сразу царские врата  распахнулись.  Потому  что
начальство на сей раз попалось какое-то недотепистое, ни мычит, ни  телится.
Сидят за столом, поглядывают вокруг  да  вздыхают:  да,  вот  большевистский
стиль жизни, да, вот как покойник жил, - а где ихняя команда, кто возгласит:
почтим минутой молчания?
     Вот Таборский и дал запев. "Вечная  память  рыцарю  революции...  Пущай
земля будет пухом... Сохраним и приумножим боевые традиции..."
     Михаил тихонько встал из-за  стола  и  потянул  на  выход  -  покурить,
прополоскать дымком легкие да хватить свежего воздуху: духотища в избе была,
хоть и окошки открыты. Ну и, конечно, отдохнуть от Та-борского - тот  в  раж