другую и плюнул:
     - Ты думаешь, кого хоронишь?
     В  общем,  пошли  на  пилораму,  выбрали  из  груды  бревен  толстенную
лиственницу  (очень  устойчива  к  сырости),  распилили  и  такую   гробницу
отгрохали - ахнешь!
     Гроб попервости хотели везти на  партизанское  кладбище  на  грузовике,
тоже обитом красным сатином, - тут, наготове, у крыльца клуба  стоял,  -  но
Михаил запротестовал:
     - Да что вы, господи? Неужели такого человека да на руках не снесем?
     И вот подняли красный гроб на  плечи,  взмыл  в  последний  раз  Калина
Иванович над толпой. И все было как положено, все на самом  высоком  уровне:
венки, музыка, воины. Только вот когда Суса опять по старой привычке команду
подала: "Ордена и медали вперед!" - вдруг обнаружилось, что ни  орденов,  ни
медалей у Калины Ивановича нет.
     Вышла заминка, всем стало как-то неловко, не по себе.
     Шумилов, новый председатель, спасибо, нашелся:
     - Вынести знамена вперед.
     Суса - она все законы, все правила знала - строго замахала руками:
     - Нельзя ведь. Не положено.
     - А я говорю, вынести знамена вперед! - Шумилов не прокричал,  в  трубу
протрубил. - Все! До единого! Какие есть в клубе и в деревне!
     И молодежь наперебой бросилась исполнять его приказание. И лес  красных
знамен взметнулся впереди гроба, по сторонам, и Калина Иванович так  в  этом
красном полыхании и поплыл на партизанское кладбище.
     У могилы опять говорили речи. Но тут  слушали  уже  вполуха  -  большое
начальство отговорило, а от таких орателей, как Суса, и  так  давно  с  души
воротит. А главное, все - и малые и большие -  ждали,  когда  солдаты  дадут
залп.
     И вот когда стали гроб опускать в могилу, двадцать пять автоматов разом
разрядили.
     Сверху,  с  сосен,  зеленым  дождем  посыпалась  хвоя,  золотые  гильзы
полетели в разные стороны, и тут не обошлось без  конфуза:  старушонки  (эти
теперь везде первые - и  на  праздниках  и  на  похоронах)  подняли  панику,
заорали: "У-у, убьет!" - а потом вместе  с  ребятишками  кинулись  загребать
гильзы.
     Михаил (он опускал гроб на веревке в могилу) тоже  накрыл  одну  гильзу
сапогом: решил взять на память.
     Напоследок, уже когда могила была зарыта и вся завалена венками, запели
"Интернационал". Но запели как-то неумело, недружно,  а  когда  над  головой
вдруг вынырнуло солнце, тогда и вовсе умолкли.
     Да,  три  дня  не  было  солнца,  три  дня  все  вокруг  было  затянуто
непроглядным осенним обложником, а тут вышло - встало в караул.

        "2 "

     На поминки из-за Евдокииной тесени позвали только начальство (и  то  не
все, а приезжее) да тех, кто делал гроб да копал могилу (этих не  позвать  -
скандал), а все прочее народонаселение,  пожелавшее  почтить  память  Калины
Ивановича на общественных началах, то есть в складчину,  собралось  у  Петра
Житова: у того просторно, кухня да передняя - как зал, на всех места хватит.