Местные, свои, чувствовали себя неуверенно - как и что делать на  таких
похоронах? Когда своего деревенского хоронят - мужика, старуху там  или  еще
кого, - просто: вой, реви во всю глотку, и ладно.
     А тут?
     Солдаты, бравые, с иголочки  одетые,  брякают  ружьями,  музыка,  какой
многие сроду не видали, - все эти трубы серебряные, тарелки раззолоченные...
И вот одни намертво заморозили себя, истуканам стояли, а другие  молча,  как
затяжной дождь, обливались слезами.
     Михаил - он с ног сбился в эти дни - и гроб с  Петром  Житовым  колотил
(тот впервые, наверно, за два года трезвый был), и пирамидку сооружал,  тело
обмывать да наряжать помогал, и еще могилу копал.
     Сколько он этих могил на своем веку выкопал!  Десятки,  а  может,  даже
сотни. С четырнадцати лет, с сорок второго года начал заниматься этим делом.
В обычное время работа как работа, а были годы - страшно  сказать,  -  когда
даже рад ей был. Потому что  в  самый  лютый  голод  в  дом,  где  покойник,
что-нибудь подкидывали из колхоза, из магазина, а значит, и  сам  худо-бедно
подкормишься, да иногда еще  какую-нибудь  картошину,  какую-нибудь  хлебную
кроху дом принесешь ребятам.  Зато  уж  в  мороз,  в  стужу  крещенскую  все
проклянешь на свете: на полтора, на два метра земля  промерзла,  все  ломом,
все кайлом. Взмокнешь так, что пар идет.
     В общем, привычно было для Михаила могильное дело, можно сказать,  спец
в этом деле был, а сегодня лопата в землю не лезла: трясутся  руки,  и  все.
Из-за этого, между прочим, да из-за пирамидки - красной краски, в  последнюю
минуту выяснилось, в сельпо нет - он и на траурный митинг опоздал,  так  что
когда  вошел  в  клуб,  главные  ораторы  уже  выговорились,  пионерия  свой
голосишко пробовала.
     Шумилов, новый председатель  сельсовета,  не  успел  он  перевалить  за
порог, замахал рукой: сюда. А когда он, горбясь, приседая на носки,  подгреб
к изголовью - там табунилось все приезжее начальство  да  местная  знать,  -
сказал:
     - Становись в почетный караул.
     Суса-балалайка - она по старой памяти повязки красные с  черной  каймой
крепила - пришла в ужас: как? в  таком  виде  -  в  кирзовых,  перепачканных
землей  сапожищах,  в  мятом-перемятом  пиджачонке  (не  в  параде  же  рыть
могилу!)-и в почетный караул?
     Но Михаил встал. Встал в  голову,  неподалеку  от  стула,  который  был
специально поставлен для Евдокии. Но Евдокия отказалась сесть. Она будто  бы
сказала:
     - Всю жизнь перед ним стояла, дак неуж у гроба буду сидеть? В последний
прощальный час...
     Вот тут Михаил впервые за последние два дня разглядел более  или  менее
Калину Ивановича. Усох, нос выпер во все  лицо,  на  верхней  губе  царапина
(Петра подвела рука - он брил покойника), щеки  и  рот  провалились  (забыли
вставить зубы, пока еще не закоченел совсем)... И Михаил,  скошенным  глазом
водя по лицу старика (сам-то он стоял как вкопанный),  подумал:  да  неужели
это тот самый человек, который когда-то один монастырь с мятежниками взял?
     Но со  стороны  Калина  Иванович  на  своем  красном  помосте  выглядел
внушительно, и тут надо благодарить Петра Житова. Он, Петр Житов, забраковал
первую домовину, которую начал было Михаил кроить у  себя  в  сарае.  Смерил
хмурым взглядом длину уже заготовленных, распиленных досок, перевернул одну,