лагерю шастаю. Глаза-то у начальства как прожектора - так  и  рыщут,  так  и
рыщут, все видят, ощупом тебя ощупывают. И со своим братом, с вольняшками, с
наемными, не проговорись. Я во сне тараторю - не сыпала с открытым ртом, все
платком на ночь рот перевязывала. А как по морю-то, по окияну-то  на  Колыму
попадала, дак это аду такого нет. Кишки наружу  выворачивало.  Нет,  нет,  -
опять замотала головой Евдокия, - меня хоть золотом озолоти, не  рассказать,
где была, чего видела. Во сне приснилось.
     Калина Иванович, шумно, тяжело дыша, подал с кровати голос:
     - Воздуху бы мне...
     - Какой тебе воздух-то? У меня труба открыта с утра, а окошко  и  дверь
нельзя - живо прохватит.
     Михаил, чтобы хоть как-то приободрить старика, сказал:
     - Про Колыму говорим... Не забыл еще, как тебя жена из ямы вытягивала?
     - Да уж верно что из ямы, - сказала Евдокия.  -  Я  попервости  на  эту
Колыму попала, нарадоваться не могу.
     - Понимаешь, - Михаил живо кивнул Петру, - разыскала!
     - Да, легче было иголку в зароде сена найти, чем в те поры человека.  А
я нашла. В первый же день смотрю, вечером колонну с работы ведут  -  он.  По
буденовке узнала. Все идут одинаковы, все в ушанках, все в  бушлатах,  а  он
один - шишак в небо. Сердце екнуло: мой. Едва  на  ногах  устояла.  А  потом
неделя проходит, другая проходит - нету. Не видать буденовки.  Опять  с  ума
сходи, опять пытка: жив ли? помер? Тогда ведь этих зэков мерло, как мух.  На
этап угнали? Думала, думала, открылась сестре из лазарета. Хорошая  женщина,
из Ленинграда, сама десять  лет  отсидела.  Так  и  так,  говорю,  Маргарита
Корнеевна, закапывай живьем в землю але помогай. Ты в  зону  доступ  имеешь,
узнай - что там с моим  мужем  Калиной  Дунаевым?  "С  Калиной  Дунаевым?  -
говорит. - Да ведь он, говорит, у нас в лазарете  лежит,  не  сегодня-завтра
помрет. Понос, говорит, у него кровавый".
     О господи, господи! Сколько лет искала, сколько мук  приняла  -  и  все
напрасно, все ради  того,  чтобы  узнать:  муж  помирает.  Нет,  нет,  землю
переверну, небо сокрушу, а не дам мужу умереть. Все сделаю,  на  все  пойду,
сама себя живьем закопаю, по косточке  воронам  отдам,  а  спасу  мужика!  А
спасенье-то, господи...  в  стеклянной  баночке  из-под  компота  стояло.  У
кладовщика. В каптерке на окошке. Отваром рисовым надоть  было  поить,  рису
добыть. А рису нигде не было ни зернышка. Только у кладовщика был, да и то с
какой-то стакан в  этой  компотной  скляночке.  Весна  была,  старый  привоз
израсходован  начисто,  а  новых  пароходов  когда  дождешься...   Пошла   к
кладовщику. А кладовщик рожа красная был, издеватель. И уж как он надо  мной
не измывался, чего не говорил - рот не откроется, чтобы все сказать.  А  тут
еще в это время сам начальник в каптерку влетел. Увидел меня не в положенном
месте - две морды из охраны свистнул, на допрос. Ну тут уж я не  запиралась.
Все рассказала как на духу и про себя, и про  сына,  и  про  Калину  -  один
лешак, думаю,  помирать.  И  вот  чего,  бывало,  про  этих  начальников  не
наслушаешься, чего не наговорят, а были и меж их люди. До прошлого года,  до
самой смерти нам письма писал. Он, он спас Калину. Насмотрелась,  навидалась
я за те годы всякого народушку - и зверья лютого и святых вживе видела.
     В наступившей тишине стало слышно, как тяжело  дышит  Калина  Иванович.
Потом его дыхание заглушил дождь, со всхлипами, со стонами забарабанивший  в
рамы. Петр подошел к левому  окошку,  у  которого  в  погожие  вечера  любил
посидеть  Калина  Иванович,  уткнулся  лбом  в  холодное  стекло,  а  Михаил