молодежь в армию провожают. Руками обхватила: не езди, бога ради,  не  езди!
Река не встала, лед несет... А он эдак меня одной рукой отпихивает - что ты,
мати, солдата не пущу, да еще вот эдак себя в  грудь:  "Советским  танкистам
никакие преграды не страшны". Гордился, что  в  танкисты  взяли.  Одного  со
всего Пекашина... Любка, Любка Фили-петуха во всем виновата. Она вздумала на
реке шалить, задом вертеть... Все выплыли, все спаслись. И Вася было выплыл,
да услыхал - Любка кричит: "Помогите!" - на яму вместе с лодкой понесло,  ну
и опять в ледяную воду... Кинулся за своей смертью...
     - Что теперь растравлять себя, сестра! Чем поможешь?
     - Не буду, не буду, Петя! - Лиза скорехонько вытерла глаза, заулыбалась
сквозь слезы. - Я все про себя да про себя.  Вы-то  как  живете?  На  вас-то
дайте досыта насмотреться. Ну, Петя, Петя, совсем мужик стал. А  я,  бывало,
все боялась: о, хоть бы у нас двойнята-то выросли!  А  ты,  Григорий,  я  не
знаю, - от тебя все войной пахнет. Сейчас кабыть у нас не по карточкам  хлеб
- можно бы и досыта исть, думаю...
     Сели за стол, за радостно клокочущий, распевшийся на всю избу самовар -
Лиза терпеть не могла электрических чайников, которые теперь  были  в  моде:
мертвый чай.
     - Ну, братья дорогие, - Лиза высоко подняла  сполна  налитую  рюмку,  -
спасибо, что не погнушались худой сестры... Не дивитесь, не  дивитесь  -  за
стопку взялась. С радости! А вообще-то... Страсть отчаянный народ  пошел.  И
я, ребята, отчаянной  стала.  Не  отталкиваю  рюмку,  нет.  Ладно,  -  вдруг
разудало, бесшабашно махнула рукой, - хоть Раисье теперь будет что говорить.
Топчет меня, поносит на каждом шагу. Я и сука, я и тварь бездушная, я и сына
своего не любила... А я, когда Вася нарушился, замертво лежала, в петлю едва
не залезла - вот истинный бог.  А  спросите  меня,  как,  какой  дорогой  на
скотный двор ходила, - не скажу. Ничего не помнила, ничего не видела. Ну,  я
себя не защищаю, не оправдываю. Двадцать лет без мужика жила - худого  слова
никто не скажет. А тут отбило ум, отшибло память; Вот  он,  Михаил-то,  и  -
"нету у меня сестры"...
     Тут Петр опять попытался остановить ее, но разве могла она молчать?
     - Нет, нет, ребята! Не хочу, чтобы вы от других узнали,  всякой  небыли
наслушались. Сама расскажу. С  Михаила  Ивановича,  с  братца  родного,  все
началось, вот как все было-то.  Он  привел  ко  мне  постояльца  на  постой:
"Сестра, пусти, все тебе повеселее будет". А  какое  мне  веселье,  когда  я
только что сына схоронила? Говорю,  не  помню,  какой  дорогой  на  коровник
ходила. И постояльца этого, уйди он от меня через день, через  неделю,  тоже
не запомнила бы. Я уж когда его разглядела-то? Когда он начал  разговаривать
меня. Человек, вижу, немолодой, из офицеров (какие-то военные  тогда  у  нас
стояли), и забота... Я  сроду  такой  заботы  о  себе  не  видала.  Приду  с
коровника - дрова наколоты, вода наношена, самовар на столе - с ходу  садись
за стол. И вот слово за слово, разговор за разговором... Не знаю,  не  знаю,
как ума лишилась. А когда опомнилась - об одном думушка: как  помереть,  как
себя нарушить. Анфиса Петровна поперек встала: "Сама как знаешь,  что  хошь,
говорит, с собой делай, а у ребенка не  смей  жизнь  отнимать".  Вот  так  и
обзавелась Надеждой да Михаилом...
     Лиза заставила себя взглянуть на примолкших братьев.
     - Раисья, сказывают, из-за этого  Михаила  пуще  всего  рвет  и  мечет.
Думает, это я нарочно, чтобы брата разжалобить, чтобы к нему на шею сесть. А
у меня и в думушках ничего такого не было, пластом лежала. Анфиса Петровна и