у нас? "Не засудят. Я проститься пришел,  мама.  На  фронт  ухожу".  Как  на
фронт? Семнадцати-то лет на фронт? "А я добровольцем, мама". Оказывается, он
только и делал целый год, что заявленья в военкомат носил. Взяли.  Разрешили
помирать. "Мама, говорит, сын Калины Дунаева... - Евдокия заплакала, - мама,
говорит (да, так слово в слово  и  сказал),  сын  Калины  Дунаева  завсегда,
говорит, первым будет. Запомни это, мама, и всем другим скажи.  Я,  говорит,
докажу, что у меня отец не враг..." Все верил в отца, все говорил  -  придет
правда... Он, он сгубил парня! -  вдруг  истошно  закричала  Евдокия  и  вся
затряслась в рыданиях.
     Он - это, конечно, Калина Иванович, который у  Евдокии  за  все  был  в
ответе: и за то, что было, и за то, чего не было.
     Обычно Калина Иванович не терпел понапраслины. Негромко, без крику,  но
ставил на свое место супружницу, а сейчас даже  глаз  не  открыл.  Задремал?
Худо опять стало? Не нравился он сегодня  Михаилу.  Когда  это  было,  чтобы
Калина Иванович от рюмки отказался, а тем более после бани? А сегодня  капли
внутрь не принял, только по губам помазал.
     - Из-за его, из-за его Фелька сунулся добровольцем. Ребята, годки  его,
на год после пошли, сейчас которы живы...
     Михаил строго прикрикнул на Евдокию, которая головой билась о стол:
     - Не сходи с ума-то! У нас отец  с  войны  не  вернулся,  по-твоему,  я
виноват? Парень, понимаешь, жизнь за родину отдал,  а  ты  понесла  черт  те
что...
     - Не защищай, не защищай! Весь век я у вас виновата, весь век жизнь ему
заедаю, а разве я жила? Я весь век у его заместо лошади. Через всю жизнь  на
мне проехал. Он помрет - ему слава, ему памятники, а мне чего? А меня ты  же
первый обругаешь да облаешь... - Евдокия вытерла рукой мокрое от слез  лицо.
- Война замирилась, все стали устраиваться, то-се, вить гнездо заново - а  я
не могла? Ко мне подвернулся человек, свой дом  полная  чаша,  холостой,  не
пьет... Эх, думаю, брошу все, еще сорок лет, хоть немного, хоть год  да  как
люди поживу. Нет, пошла искать его.  Думаю,  как  же  я  на  себя  задумала?
Феликс-то, сын-то, что бы мне сказал? Перед евонной-то памятью я какой ответ
-держать стану? Был у нас в части полномоченный из особого  отдела,  которые
людей судят. Хороший мужик, все у меня белье стирал, знал, что я жена  врага
народа. Вот я думала-думала, давай схожу к ему. Искать мужа надо, а где?  Ни
одного письма не было. Пришла. Так  и  так,  говорю,  Василий  Егорович,  ты
видел, как я в войну робила,  кожа  на  руках  по  месяцам,  по  неделям  не
зарастала. Пособи мужа найти. Не ради, говорю, его самого, ради сына. "А как
же, говорит, я тебе помогу, раз, говорит, права переписки лишен?  Большая  у
нас, говорит, страна, не пойдешь же от лагеря к лагерю". Пошла...
     Михаил уже не  первый  раз  про  это  слышит,  не  первый  раз  Евдокия
принимается при нем рассказывать про свои хождения  по  мукам,  и  пора  бы,
кажись, привыкнуть. А нет, только произнесла это  простое,  такое  обыденное
слово - пошла, которое на дню  каждый  десятки  раз  произносит,  и  сдавило
горло, стало нечем дышать.
     - Нет, нет, - взмолилась Евдокия, тряся головой,  -  не  могу.  На  том
свете отчета потребуют, что видела, где была, - Не  сказать.  Тут  кою  пору
старая фадеевна стала говорить (по обвету пешком в молодые годы в Соловки, к
Зосиму да Савватию, тамошним угодникам, хаживала) - не плети! Из ума выжила.
А я-то ведь всю Расеюшку, всю Сибирь  наскрозь  прошла-проехала.  Да  тайно.
Чтобы комар носу не подточил, чтобы никто и не подумал, зачем я от лагеря  к