Из жития Евдокии-великомученицы

     Калина Иванович любил попариться. Сам худущий, в чем душа  держится,  а
жару дай, чтобы каменка трещала, чтобы с ужогом,  чтобы  веник  врастреп,  а
зимой так еще и с вылетом в снег.
     Сегодня старик на полку не был.
     - Воздуху, воздуху нету...
     И вот Михаил с ходу обмыл-оплескал маленько, бельишко свежее натянул  и
в сенцы - с рук на руки поджидавшему Петру. Как малого ребенка.
     Сам он тоже не стал размываться: Петр первый  раз  выносит  старика  из
бани, мало ли что может случиться.
     Но, слава богу, все обошлось благополучно.
     Когда он втащился к Дунаевым, Калина Иванович уже немножко отошел  -  с
открытыми глазами лежал на кровати.  И  в  избе  праздник:  стол  под  белой
скатертью, самовар под парами и, мало того, бутылка белой. Неслыханное  дело
в этом доме!
     Михаил с удивлением глянул на  хозяйку,  тоже  по-праздничному  одетую,
спросил по-свойски:
     - Ты ради чего это, Дуся, сегодня разошлась?
     - Сына в этот день убили, - ответил за Евдокию Петр.
     - А-а, - понимающе сказал Михаил. - Поминки по Феликсу.
     Сели за стол. Евдокия сама налила в рюмки, одну рюмку поставила рядом с
собой - для сына (так нынче в Пекашине поминают  убитых  на  войне),  первая
выпила и сразу же в слезы:
     - Ох, Фелька, Фелька... Не видал ты в жизни, не  спознал  радости.  Что
тебе пришлось перенести, вытерпеть, дак это ни одному святому не снилось...
     - Ты не разливайся, а толком говори, раз заговорила, - сказал Михаил.
     - Чего толком-то? Первый раз слышишь?
     - Я-то не первый, да он первый. - Михаил кивнул на брата.
     - И он не в иностранном царстве родился. Слыхал, какие времена были.  Я
говорю: откажись, парень, от отца, пропадем оба (тогда ведь тем, кто от отца
отказывался, послабленье давали). "Нет, мама, не  откажусь.  Ни  за  что  не
откажусь". И вот два  года  все  как  от  чумы  от  нас  шарахались.  Кто  с
испугу-перепугу, кто от вони. Я ведь  сортиры  выгребала:  для  меня  другой
работы нету. Весь город обошла, во все конторы стучалась.  Вечером-то  домой
прихожу, меня сын первым  делом:  "Мама,  мойся.  Я  воды  горячей  нагрел".
Говорю, вся сортирами пропахла, и он пропах - в школе никто за парту за одну
не садится. А какой водой отмоешься? Ну нашелся добрый  человек,  подсказал:
уезжайте вы, бога ради, отселева. Поехали. В Карелию. В  самую  распоследнюю
дыру - может, там люди есть? Ну, тут зачалась война - ожили. Да, все  кругом
кричат, вся земля воем воет: война, война...  а  мне  война,  грех  сказать,
послабленье. Меня на работу взяли. В  военную  часть  белье  стирать.  Ну  я
ломила, ох ломила! -  Евдокия  показала  свои  изуродованные,  развороченные
ревматизмом руки. - Это вот от стирки, коряги-то. По двадцать часов сряду  в
сырости стояла. Забыла, что на руках и кожа бывает. Да, два вклада вношу: за
отца и за сына. Рада, что до  работы  допустили.  Белье  стирать  -  все  не
сортиры чистить. И Фелька рад-радешенек - на войну взяли. Да,  раз  приходит
ко мне на работу днем, улыбается. Что ты, говорю, Фелька,  с  работы  середь
дня ушел - грузчиком на станции робил, - ведь тебя засудят. Забыл, что война