руки-то он как ко мне  попал,  знаете?  Охо-хо!  У  Татьяниной  приятельницы
подобрал. Орехи грецкие колотит. Это на таком-то золоте!
     Тут Михаил на всякий случай выглянул за двери, нет ли поблизости  жены,
и заулюлюкал:
     - Ну, я вам скажу, популярность у Пряслина в столице была! У Иосифа  да
у Татьяны друзья все художники, скульптора... Ну, которые статуи  делают.  И
вот все: я хочу нарисовать, я хочу человека труда, рабочего  да  колхозника,
чтобы по самому высокому разряду... А одна лахудра, -  Михаил  захохотал  во
всю свою зубастую пасть, - на ногу мою обзарилась. Ей-богу!  Вот  надоть  ей
моя нога, да и все.  Ступня,  лапа  по-нашему,  какой-то  там  подъем-взъем.
Дескать, всю жизнь такую ногу ищу, не могу найти. Понимаете? "Да сходи ты  к
ей, - говорит Татьяна, - она ведь теперь спать не будет  из-за  твоей  ноги.
Все они чокнутые..." Ладно, поехали в один распрекрасный день. Хрен с  вами,
все равно делать нечего. Татьяна повезла в своей  машинке.  Заходим  -  тоже
мастерская  называется:  статуев  этих  -  навалом.  Головы,  груди   бабьи,
шкилет... Это у их первое дело - шкилет, ну как болванка вроде, чтобы сверку
делать, когда кого лепишь. Ладно. Попили кофею, коньячку  выпили  -  вкусно,
шкилет тебе из угла своими зубками белыми улыбается... Татьяна на уход, а мы
за дело. Я туфлю это сымаю, ногу достаю, раз  она  без  ей  жить  не  может,
штанину до колена закатываю, а она: нет, нет, пожалуйста, чистую натуру. Как
чистую? Да я разве грязный?  Кажинный  день  три  раза  купаюсь  на  даче  у
Татьяны, под душем брызгаюсь - куда еще чище? А оказывается, чистая натура -
это сымай штаны да рубаху...
     Михаил вовремя остановился, потому что разве с его двойнятами про такие
вещи говорить? Хрен знет что за народ! За тридцать давно перевалило, а  чуть
начни немного про эту самую "чистую натуру" - и глаза на сторону...

        "3"

     В  баню  заходить не стали. Баню без веника разве оценишь? И в дровяник
не   заглядывали  -  тут  техника  недалеко  шагнула:  все  тот  же  колун с
расшлепанным обухом да чурбан сосновый, сук на суку. Прошли прямо к въездным
воротам.  Михаил  уж  сколько  раз  сегодня  проходил мимо этих ворот, а вот
подошел к ним сейчас, и опять душа на небе.
     Чудо-ворота!  Широкие,  на два створа - на любой машине въезжай, столбы
на  века  -  из  лиственницы,  и цвет красный. Как Первомай, как Октябрьская
революция.  И  вот все, кто ни едет, кто ни идет - чужие, свои, пекашинцы, -
все  пялят  глаза.  Останавливаются. Потому что нет таких ворот ни у кого по
всей Пинеге.
     И Раиса, которая букой смотрела, когда он  их  ставил  ("На  что  время
тратишь?"), теперь прикусила язык.
     - А в музыку-то мою поиграли? - Михаил с силой брякнул кованым  кольцом
у калитки сбоку  и  на  какое-то  мгновенье  блаженно  закрыл  глаза:  такой
гремучий, такой чистый звон раскатился вокруг. - Это чтобы  без  доклада  не
входить. В городе в звонок звонят, а мы - хуже?
     В это время еще одно кольцо забренькало - у соседей. Калина Иванович из
дому вышел - с котомкой, с черным, продымленным чайником, а следом за ним  -
сама.
     - Знаете, нет, кто это? - быстрым шепотом спросил Михаил у  братьев.  -
Не знаете? Да это же Калина Иванович! Дунаев!